Я, которой не было
Шрифт:
Поначалу мы молча стояли в воде, прижавшись друг к другу и не шевелясь, словно оба надеялись, что Пер растворится в тумане и исчезнет, едва мы притворимся, что его не существует, если мы уговорим себя, что это существо на мостках — лишь фантазия, созданная и порожденная чувством вины, которая на самом деле не есть вина, а лишь мысль и представление, но…
— А ты, МэриМари! Мало того, что весь вечер терзала и мучила беднягу, хихикала и заигрывала со всеми подряд у него на глазах без зазрения совести, так теперь вообще пошла трахаться с другим у него перед носом. Какая же ты подлая! Какая подлая и отвратительная!
Нет. Он настоящий. Торстен отпустил меня, я сложила руки на груди, и мы оба медленно побрели к берегу. Холодный ветер дул в лицо, кожа покрылась мурашками, пальцы рук побелели, губы Торстена делались все синее.
— А ты, паршивый заносчивый приказчик! Торчал тут все годы с постной миной и корчил всезнайку! С этакой тонкой понимающей улыбочкой! Думаешь, не знаем, чего ради ты тут отираешься? Потрахаться хотелось, вот и все твои возвышенные цели.
Теперь мы стояли на берегу. Было почти темно: я едва различала собственные ступни, побелевшие пальцы, ковыряющие песок. Холод вцепился в хребет, меня затрясло, зубы стали стучать. Торстен положил руку мне на плечо.
— Дыши глубже, — сказал он.
Я вдохнула глубже, на какой-то миг это помогло, а потом дрожь напала снова. Тело перестало слушаться.
— Ты лгунья, МэриМари, лгунья и притворщица! — разорялся Пер. — Столько лет корчить из себя черт знает какую мученицу, охать и вздыхать и устраивать трагедию из того, что Сверкер, видите ли, вот такой! На что тебе жаловаться? В самом-то деле? Есть у тебя хоть какие-нибудь доказательства, что Сверкер был тебе неверен, не считая того раза?
— А ты у Анны спроси, — посоветовал Торстен.
И тут Пер на него набросился.
Дальше — хаос. Внезапно все оказались на берегу. Почти все. Анна плакала, вцепившись в дождевик Пера, где-то сзади, спотыкаясь и хохоча, нарезал круги Магнус — таким пьяным я его еще не видела, Мод скандалила, Сиссела грязно ругалась, Торстен с Пером, сцепившись, катались по песку, один совершенно голый, другой полностью одетый, один молча, другой — вопя что есть силы. Ни тот ни другой драться не умели, в их сжатых кулаках не было тяжести, в их хватке за горло — целеустремленности, они как бы скользили друг вдоль друга, будто на самом деле хотели избежать соприкосновений и только изображали драку.
А я стояла голая у кромки воды, стуча зубами. Сверкер, проносилось в голове. Я что, убила его? Мне виделось, как я стояла когда-то у его постели, как я протянула руку к проводу дыхательного аппарата и… Потом я вспомнила. Сверкер жив. Лежит в своей комнате в коричневую полоску всего в пятидесяти метрах отсюда, парализованный от плеч и ниже, не способный двигаться. Но он может видеть и слышать, и в этот миг я знала, что он лежит с раскрытыми глазами, смотрит во мрак и вслушивается в крики и вопли, что он знает — это конец тому единственному, что у него оставалось. Что оставалось у нас. Бильярдному клубу «Будущее».
Драка прекратилась, и наступила тишина. Торстен поднялся и, одной рукой счищая с себя песок, другой потянулся за одеждой. Пер по-прежнему сидел на песке, тяжело дыша. В глазах у него стояли слезы. Анна за его спиной прижала кулак ко рту, Мод пыталась не дать Магнусу упасть и все сглатывала и сглатывала, моргала и моргала. Сиссела сняла куртку и накинула мне на плечи, а потом повела меня прочь — к тропинке.
Все было кончено. Бильярдный клуб «Будущее» прекратил свое существование.
Торстен стоит, озираясь посреди холла на втором этаже. Колеблется. Он не хочет заходить ни в спальню, ни в гостевую. Я беру его под руку и показываю третью дверь. Кабинет. Кивнув, он следует за мной. Я опускаюсь на стул возле письменного стола, он садится в кресло у окна.
— Н-да, — говорит он. — Так чем займемся?
возможная тьма
Забывать — это талант. Когда-то он у него был.
Хватало глубокого вздоха — и воспоминание исчезало. Переставало существовать. Ничего нет. И никогда не было. Осталось только смутное тепло, как если бы он завернулся в одеяло. Или словно у него под кожей имелась другая кожа. Это было удобно. И сам он словно делался лучше. Веселей. Приветливей. Теплее — в буквальном смысле.
Но тогда, выйдя из глубочайшего забытья, он мерз. Это было самое ужасное, ужасней всего остального. Понадобится не одна неделя, чтобы осознать: он — живая голова на мертвом теле, но леденящий холод он почувствовал сразу. Он мерз, и он не мог забыть. Стоило закрыть глаза, и та девочка вновь пристально глядела на него, заставляя припоминать каждую подробность ее тела. Шершавые руки. Вытаращенные серые глаза. Приоткрытый тонкогубый рот. Маленькие острые груди, один сосок недоразвит. Спина, на которой можно было пересчитать все позвонки и ребра.
Именно ее спина так потрясла его в первый момент. Растрогала, как выражается Эмма, психотерапевт в реабилитации. На первых сеансах его бесило, что она употребляет это слово, раз за разом, и однажды взбесило так, что он велел одному из помощников подобрать и выписать все эквиваленты из словаря синонимов. Впечатлить. Поразить. Подействовать. Потрясти. Бесполезно. Эмма смотрела на него, наклонив голову набок.
— А почему вам так не нравится именно это слово?
Он отказывался отвечать и, закрыв глаза, рассматривал ту девочку. Еще ничего не произошло, она сидела в баре спиной к нему, рядом другие девушки. Курила. Что-то пила — с виду джин или водку, но как потом выяснилось — просто воду с ломтиком лимона. Одета смехотворно. Просто картинка из каталога! Зеленые брючки из какой-то скатавшейся синтетики, обтерханные почти до колен. Черные сапоги со сбитыми каблуками. Бордовая блузка с вышитыми розами, расстегнутая до несуществующей ложбинки между грудями. Шов под мышкой лопнул, так что при каждом движении в дырке белело. Шлюха. Дешевая восточноевропейская шлюха. Ничто для Сверкера Сундина, у которого есть двадцатипятилетняя брюнетка, а у брюнетки третий номер бюстгальтера и без пяти минут институтский диплом. И она уже завтра утром придет к нему в гостиницу.
И все-таки. Эта спина. Эта худенькая спинка.
Андерс и Никлас, его коллеги, давай ржать. Да ты охренел, Сверкер, не сейчас же! Смотреть ведь не на что! Да уймись наконец. Но он не мог, был не в силах. Рука шарила по столу, крутила и вертела сигаретную пачку. В горле пересохло, он не мог говорить, только замотал головой, когда Андерс и Никлас поднялись из-за стола. Нет, он не пойдет с ними в гостиницу. Не сейчас. Пусть это случится теперь, раз не случилось прежде.
Когда они ушли, он какое-то время сидел неподвижно, потом медленно встал, отодвинув стул. Все головы отвернулись от барной стойки, химическая блондинка с огромной грудью так улыбалась ему, что он вдруг увидел себя ее глазами — высокий мужчина с густыми волосами и темными бровями. Черные брюки. Черная рубашка. Серый кашемировый пиджак. Начищенные ботинки.
Но тут девушка оглянулась, но не улыбаясь, как блондинка, а просто, пристально глядя на него, отпила из своего стакана…
Он открыл глаза. Эмма по-прежнему стоит, склонив набок голову. Ждет. Она недавно сделала себе мелирование, но свитерок на ней все тот же, хлопчатый, цвета слоновой кости, крупной вязки. У нее он что, единственный? Конечно, на оклад участкового психолога не разгуляешься, но на сменную одежду, наверное, хватило бы. Может, скупая. А может, презирает его до такой степени, что нарочно старается выглядеть непривлекательно.