Чтение онлайн

Вполне возможно, Стернер потому так мне нравится, что мы с ним игроки одного амплуа. Оба считаемся разыгрывающими. И в сборную, по-моему, пришли в одно и то же время. Помню, в 1961 году в Лозанне перед нашим матчем со шведами Чернышев сказал нам:

— Посмотрите за их двадцатым номером. Интересный парень.

Наверное, если бы не это замечание, я бы и не заметил тогда Стернера. Во время моего первого чемпионата все они были для меня на одно лицо, кроме самых знаменитых, вроде Тумбы или Влаха. Но после слов старшего тренера я запомнил этого бледнолицего гиганта, хотя, честно говоря, особого впечатления он на меня не произвел. Потом мы встретились в Стокгольме в 1963 году. Его талант развернулся вовсю. Правда, играл он совсем не так, как сейчас. Он не создавал возможностей другим. Другие трудились на него. А он блестяще завершал атаки. Шутка ли: на его счету три гола в матче с Канадой.

И здесь у нас с ним какое-то сходство: я ведь тоже когда-то забивал много голов — в Швейцарии, на первом моем чемпионате мира, был даже самым результативным нападающим.

Со Стернером мы знакомы давно и питаем друг к другу симпатию. Никогда не забуду, как после окончания первенства мира в Вене они вместе с Хомлквистом, вратарем сборной Швеции, внесли меня, капитана сборной СССР, на руках в городскую ратушу: так приветствовали шведы чемпионов мира.

У Стернера очень богатая хоккейная биография. Целый сезон он выступал в канадских профессиональных командах. Как у любого большого спортсмена, были у него сезоны более или менее удачные. Он ничем не проявил себя в Любляне и Вене, его, как бывшего профессионала, не допустили к участию в Гренобльской олимпиаде. И вот новая встреча в Стокгольме. Стернер — в расцвете таланта, в зените славы, любимец публики. Все это он заслужил своим мастерством. Ему бы радоваться. Но я не уверен, что у Ульфа так уж весело на душе. Мы с ним сегодня перекинулись парой слов. Игрой-то он своей доволен, жизнью — не очень.

— Я раньше арендовал бензоколонку. Но хоккей отнимает столько времени, что пришлось от нее отказаться. Сбережений нет. Что делать буду, когда играть кончу, не знаю. Я ведь из-за этого хоккея и без образования остался — все некогда было.

— Поступай сейчас, пока не поздно, — пробовал я дать совет.

— Нет, поздно, голова уже не та, не воспринимает науку…

Этот разговор со Стернером состоялся у раздевалки после матча сборной СССР с финнами. Наши победили — 6:1. К сожалению, спартаковская тройка ничего не показала. На ее счету ни одного гола. Обратил на это внимание и Озеров. Что значит старый спартаковец! Уже вечером в отеле, когда я по привычке заглянул к нему в номер поделиться дневными впечатлениями, он сказал:

— Плохо ребята играют… — А потом добавил, словно и себя и меня утешая: — Ну ничего, они еще себя покажут. Тройка ведь в один день не рождается.

Мы с Озеровым старые друзья. Он всегда следил за нашей тройкой особенно внимательно, брал у нас первое в нашей жизни интервью для радио, поддерживал нас в трудные минуты. И в сборной он нас со Славкой и Женькой всегда как-то выделял. Я думаю, это не потому, что мы чем-то отличаемся от других. Нас объединяет одно: мы — спартаковцы.

Я уж и не знаю, чем это объяснить, но всех спартаковцев связывает между собой нечто большее, чем обычные человеческие отношения. «Спартак» — это для всех нас как пароль какой-то, что ли. Так, наверно, объединяла людей в прежние времена принадлежность к какой-нибудь масонской ложе… Николай Тимофеевич Дементьев однажды так сказал по этому поводу:

— Мы так все привязаны к «Спартаку», и болельщики у него такие отчаянные потому, что он, «Спартак», голый. У всех базы, стадионы, катки искусственные. А у нас ни кола ни двора, один энтузиазм.

Это, наверное, правильно. Но это еще не все. Вот я, скажем, сижу на трибуне, смотрю футбол. В перерыве — соревнования по бегу. Объявляют по радио: «По первой дорожке бежит такой-то («Динамо»), по второй — такой-то (ЦСКА), по третьей — такой-то («Спартак»)». И сразу аплодисменты. А я сижу на трибуне, и гордость меня распирает, так и хочется встать во весь рост и крикнуть: «И я тоже из «Спартака»…»

За нас и болеют, так сказать, лишь по велению сердца. Ну, военному вроде по штату положено болеть за ЦСКА, милиционеру — за «Динамо», железнодорожнику — за «Локомотив». А за нас? За нас никому не положено, а болельщиков больше, чем у всех. Как это получается? Бог его знает… Обратите внимание: из «Спартака» хорошие игроки редко уходят. Иной раз даже но году сидят на скамейках запасных, а в другие команды не идут. Но кое-кто уходит. Вот Анатолий Фирсов, например. С тех пор прошло уже много лет, но и сейчас будто что-то стоит между нами. И не только у меня сохранилась обида, а и у Старшинова, и у Фоменкова, и у Кузьмина, и у Макарова. В общем, у всех старых спартаковцев. Я-то сейчас в обиде на него даже не за то, что он ушел, — сколько можно поминать старое! Но вот что мне горько: нигде и никогда не говорит Фирсов, чей он воспитанник, где научился играть и стал сильным хоккеистом. Он ведь в ЦСКА уже мастером пришел… А может, не забыл он своего первого клуба? Может, просто стесняется вспоминать о том, что ушел от нас? Может, даже жалеет? Вполне допускаю.

А между прочим, я тоже однажды чуть не сбежал из «Спартака». Сейчас и не верится, что такое могло случиться. Было это в 1957 году. Чемпионат страны разыгрывался в тот раз в два этапа. Мы заняли третье место в подгруппе и в финальную восьмерку не попали. И тогда нам троим — Никифорову, Шуленину и мне — предложили перейти в «Крылья Советов». Оба они были игроки опытные и известные, а я — мальчишка. Они меня уговаривали, да мне и самому льстило такое предложение. Я и согласился. Потом на каком-то матче ко мне подошел тренер «Крылышек» Владимир Кузьмич Егоров.

— Ты, — говорит, — и верно идти к нам надумал?

Смотри, может, придется годик и в запасе посидеть. Ты что, студент? Это хорошо. Но имей в виду, у нас трудно играть, требования высокие…

«Вот дурак, — подумал я тогда о себе, — и зачем я заявление подал? Надо взять обратно, да вроде и неудобно». А потом с радостью узнал, что мое заявление никто и не собирался рассматривать: видно, не очень-то я «Крылышкам» нужен был.

Но кто в молодости не совершает глупостей? Для меня, к счастью, собственное легкомыслие не имело последствий. Да и не могло иметь. Я еще, когда мое заявление в «Крыльях Советов» лежало, про себя решил: «Вызовут на федерацию, скажу им: пусть делают что хотят, только я никуда из «Спартака» не уйду».

С годами это чувство преданности своему клубу, уважения к его традициям, гордости, что я из «Спартака», росло. Ни мне, ни Славке с Женькой больше никогда и не предлагали никаких переходов. Да мы бы и не ушли никуда. Мне кажется, что к нам, спартаковцам, даже в сборной у ребят отношение особое. На нас с некоторой будто завистью смотрят, с уважением: «Вот они, спартаковцы…» Или это мне только так кажется?

У нашего клуба и история особенная. Братья Знаменские, братья Старостины, Озеров… Дело не только в том, что они оставили неизгладимый след в спорте. Понимаете, они по духу спартаковцы. Они бойцы взрывного, что ли, характера, они побеждали потому, что не умели мириться с поражениями. И футбольный «Спартак» поэтому, хоть и был после войны в разрушенном состоянии, кубок умудрился завоевать. И мы совсем мальчишками в 1962 году первенство завоевали. Что мы тогда рядом с ЦСКА и «Динамо» собой представляли? А чем вызван был долгий кризис нашей футбольной команды в конце 50-х годов? Набрали игроков из разных команд, из разных городов, для которых «Спартак» был так себе, командой, как все прочие.

Но бывает, что придет к нам в клуб человек со стороны, взрослый, сложившийся игрок, а через пару лет все и забыли, что он когда-то играл еще где-нибудь. Это тогда, когда он по характеру, по человеческим своим качеством подходит к спартаковским меркам. Вот, например, Галимзян Хусаинов или Валерий Фоменков. Кто может сказать, что они не спартаковцы?

Потому, наверно, не было в Стокгольме дня, чтобы мы не встретились с Озеровым и не поговорили об игре спартаковской тройки и ее перспективах.