Чтение онлайн

А на сборах к экзаменам не подготовишься. Это только в очерках пишут о людях, которые на сборах сидят над учебниками и успешно осваивают математику или там язык. Чтобы заставить себя в окружении людей, живущих определенными, одними и теми же интересами, отключиться от этих интересов, самому никого не замечать и сделать так, чтобы все тебя не замечали, для этого надо обладать сверхъестественной волей либо особой страстью к науке. Но мы же спортсмены, мы обыкновенные люди, и ничто человеческое нам не чуждо.

Еще раз повторю — мне повезло. Я закрепился в сборной, будучи студентом пятого курса. Лекций и курсовых работ уже почти не стало, центр тяжести к этому времени был перенесен на самостоятельные занятия. На пропуски и переносы экзаменов смотрели сквозь пальцы. Кое-какими привилегиями пользуются уже не только избранные, а многие студенты. Тогда и я в связи со множеством поездок «Спартака» и сборной дважды сдвигал сроки сессий.

Женьке и Славке приходилось хуже — они учились еще на младших курсах. Но тоже как-то выходили из положения. Славка как раз из числа людей, которые наделены необыкновенной волей и целеустремленностью. Женька попал в одну группу со своей будущей женой, которая училась блестяще и занималась с Женькой, как только у него выдавалась свободная минута.

По-моему, никогда в жизни я не испытывал такого чувства, как тогда, когда защитил дипломную работу. У меня словно гигантская гора свалилась с плеч. Было лето, прекрасная погода, я был свободен, мог заниматься чем хочу и не думать ни о каких долгах. А как вы думаете, что делал я первые три дня после защиты? Не поверите — чертил. Честное слово, чертил. Чертил диплом своему товарищу. Он должен был защищать его в конце месяца, но не успевал, ему было трудно — жена, дети. И мы с ним сидели три дня с утра до ночи и все успели. В другое время мне, пожалуй, и в голову не пришла бы такая мысль — делать кому-то чертежи: мне бы со своими делами управиться, мне и для себя суток не хватает. А тут подумаешь — три дня! Их, этих дней, у меня теперь впереди вон сколько!

Настроение у меня было превосходное, чувствовал я себя прекрасно, хотелось двигаться, что-то делать, как-то тратить освободившийся запас энергии, который казался мне беспредельным. Я защитил диплом 5 июня, три дня помогал чертить Жоре Корнишину, а 19 июня уже играл в футбол против «Пахтакора», впервые в жизни играл в футбол за команду мастеров. (Между прочим, я могу считать себя соавтором знаменитого клича «Шай-бу! Шай-бу!», который теперь знают, по-моему, на всех стадионах мира. Это тогда, 19 июня 1961 года, спартаковские болельщики, увидав на футбольном поле хоккеиста, стали подбадривать нас таким оригинальным способом: «Шайбу! Шай-бу!»)

Диплом я защищал уже после распределения. Меня оставили при институте. Где бы вы думали? На кафедре физкультуры. «Налаживай, — говорят, — спортивную жизнь МАТИ и одновременно готовься в аспирантуру». Я был рад: уж с этой кафедрой я свои хоккейные дела как-нибудь улажу, а с аспирантурой видно будет: заканчивая институт, я ни о какой научной деятельности и не помышлял. Но аспирантура тем не менее вошла в мою жизнь, вошла раньше, чем я того ожидал.

…Наступил сентябрь, пора было выходить на работу. И тут выяснилось, что место, на которое меня прочили, занято. Что делать? Я грустный бродил по институту и вдруг встретил профессора Николая Ивановича Полякова, заведующего кафедрой, отличного человека, который очень мне симпатизировал. Ему, видно, приятно было, что у него на кафедре занимается довольно известный спортсмен, член сборной СССР, и он всегда интересовался моими делами, расспрашивал о жизни, о хоккее. Я рассказал ему о своей беде.

— Брось ты переживать, — махнул рукой Николай Иванович. — Пустяки все это. У нас на кафедре есть место старшего лаборанта. Давай к нам. Будешь работать и диссертацию потихоньку готовить.

Выбирать мне особенно не приходилось, да и предложение профессора льстило. Недолго думая, я согласился.

Моя работа заключалась в том, чтобы помогать преподавателям проводить со студентами лабораторные работы. Снова пришлось засесть за учебники (к работам-то надо готовиться, особенно поначалу), снова началась трудная жизнь. Мы уже прочно вошли в состав сборной, хоккей требовал от каждого из нас всего времени и сил без остатка. А играли мы, как назло, неровно, со срывами. И ужасно переживали свои неудачи. Положение игрока сборной обязывает. Надо всегда быть «на уровне», иначе еще обвинят в зазнайстве, или скажут, что попал в сборную случайно, или что наш швейцарский успех — просто удача. В общем, это было нервное, суматошное, нелегкое время. Мне было 23 года — еще играть и играть, — но меня тогда уже раздирали противоречия: не пора ли бросить хоккей и целиком переключиться на дело, которое я еще считал для себя — если не сейчас, то в будущем — основным?

— Сколько лет ты будешь еще гонять по полю шайбу? — говорил мне профессор Поляков. — Ну три, ну четыре года. Только время потеряешь. А способности к научной работе у тебя явные. Сдавай в аспирантуру, года через три станешь кандидатом наук, будешь преподавать. Работа интересная. Всегда с людьми. Ну и материальная сторона… Сам понимаешь…

Я вообще легко поддаюсь уговорам, особенно если уговаривает меня человек, которого я уважаю. Я поступил на курсы соискателей, сдал на «отлично» кандидатский минимум по философии и на четверку экзамены по английскому и спецпредмету.

Так началась моя аспирантская жизнь. Я увлекся своей новой работой и делал ее охотно и с интересом, хотя чувствовал уже, правда не признаваясь в этом даже самому себе, что от спорта мне никуда не уйти, что я не сумею уже жить вне его интересов, вне его страстей, радостей и огорчений. Я трудился много и с удовольствием, любыми путями выкраивая время для занятий, то отставая, то наверстывая упущенное. Так, например, после Инсбрукской олимпиады и трудного сезона 1964 года у меня образовалась задолженность по языку: миллион печатных знаков технического текста и двести тысяч знаков — газетного. И за два с половиной месяца от этого «хвоста» ничего не осталось. Сейчас даже самому не верится, что я мог совершать такие подвиги во славу науки.

И вот летом 1966 года четырехкратный чемпион мира и диссертант Борис Майоров — в который уже раз в жизни — принимает решение, как всегда «окончательное и бесповоротное»: с хоккеем прощаюсь навсегда, принимаюсь за диссертацию. Ребята уехали отдыхать, а я провел все лето на одном заводе: точил образцы, рассчитывал, изучал литературу, начал писать вступление к диссертации и был чрезвычайно доволен собой и своей новой жизнью. Но все мои благие намерения пошли прахом, как только в Москве появился первый искусственный лед и по бортам хоккейных полей застучали шайбы. Я сыграл за свою команду матч, другой, третий, а потом…

Потом была победа в Вене, одна из самых прекрасных и ярких наших побед, были данные друг другу обещания «дожить до Гренобля»… Да и как было бросить все это, когда предстояла Олимпиада — самое заманчивое, самое желанное соревнование для любого спортсмена! Мы снова победили, и я искренне считал, что все мечты мои сбылись и я могу поставить точку. Я сообщил свое очередное «окончательное» решение ребятам и тренерам. Мне никто не сказал «нет», меня никто не отговаривал. Просто, отпуская меня домой со сборов, тренер «Спартака» Николай Иванович Карпов сказал мне на прощание: