Я тоже киллер
Шрифт:
«Иван или Ваня, Иоанн» – «милость Божия» (др. – еврейский). В характере Ивана сочетаются сила и слабость, добро и коварство, душевная открытость и хитроватость, нежность и ярость.
Он настойчив и, если что-то задумает, часто идёт напролом; однако, почти достигнув цели, вдруг равнодушно свернёт в сторону. Иван открыт, отзывчив, всегда готов прийти на помощь.
Устюгин, за прямолинейность прозванный сослуживцами Утюгом, пытался отвлечься от тошнотворного запаха и прожевать полученную на днях информацию.
Несмотря на противодействие начальства, Утюг по косвенным данным, собранным по крохам, вычислил двух из трёх киллеров, замешанных в этом деле. Знал он и нанимателей, догадывался, кто третий исполнитель, и чувствовал, что именно на него идёт охота.
С помощью вездесущих и незаменимых стукачей, приносивших ему по крохе информации, Утюг в капитанских погонах лепил общую картину. Дело клеилось, но тут же разваливалось. Вопросы вставали перед Иванычем, как солдаты на параде, во весь рост.
Зачем убирать троих непохожих людей, а следом и профессионалов-киллеров? Какие же деньги должны стоять за всем этим? Зачем процветающему банку с его генеральным директором, имеющим львиную долю в уставном капитале, идти на серию заказных убийств? Каким образом здесь замешано его начальство, хотя с ним-то как раз всё ясно – деньги…
И, наконец, главный вопрос, уже вторую неделю мучивший Утюга и не дававший ему спать по ночам, – зачем дяде убирать собственного племянника?!
Капитан не любил стукачей, их слащавые лица, но вынужден был пользоваться собираемой ими информацией. В его ремесле иначе нельзя. Процедура выдавливания информации проста. Покупается бутылка водки, чаще левой, вызывается на встречу объект и путём наливаний-выпиваний выдавливается информация, капля за каплей.
Чем больше объект пьёт, тем больше поёт. Особенно старался один, Серёжа по кличке «Чистый». После второго стакана он пел как соловей. Чистый работал в бане, не той, что для народа, нет, в очень и очень престижной, поэтому имел доступ к таким секретам пьяных клиентов, что другой на его месте, покрепче характером, давно бы разбогател или получил пулю. Да что там Чистый, мало ли стукачей и прочих клопов в мире.
Иван Иванович любил думать и умел. Он строил логические цепочки, пользуясь крохами информации, слухами и профессионально развитой интуицией. Дедукция, она и в Африке дедукция. Правда, Ватсон?
Утюг посидел, пуская клубы сизого дыма, ещё немного, поплевал на ладони и, сложив папку, запер её в сейф. Выключил свет, бросив последний, как бы прощальный взгляд на надпись сразу под выключателем: «Уходя, гасите всех», – и громко хлопнул дверью.
Глава 5
Утюгу не нравилось сегодняшнее утро, сильно не нравилось. По всем приметам должно было что-то случиться, какая-нибудь дежурная гадость. Во-первых, сегодня он не проспал, как обычно, и поэтому собирался не спеша. Во-вторых, на его видавших виды ботинках порвался шнурок. И, наконец, в-третьих, самое главное, – ему приснился плохой сон.
Устюгин, выйдя из квартиры на лестничную клетку, прислушался, постоял, затаив дыхание, и переложил снятый с предохранителя ПМ в карман знававшего и лучшие времена пиджака.
В полутёмном с утра подъезде стояла могильная тишина, ни тени, ни звука, лишь двусмысленные и не очень надписи на грязно-синих стенах оживляли пейзаж.
«Вован – чмо», «Светка – …» и более цензурное, где она сравнивалась с собакой женского пола. Далее следовали в хаотическом порядке надписи про ментов и прочих жильцов дома, разбавленные рисунками эротического содержания явно не профессиональных художников.
Утюг, смешно семеня ногами по ступенькам, проскочил три пролёта и появился во дворе дома. Тишина. «Странно», – подумал он, сворачивая в подворотню. В этот момент странности кончились и начались суровые милицейские будни со свистом пуль и валянием в грязи.
Утюг инстинктивно пригнулся, спасла врождённая реакция и чувство опасности, преследовавшее его с утра. Осколок кирпичной стены ударил Иваныча в щёку, потекла кровь.
Устюгин лёжа выхватил ПМ и открыл беспорядочный огонь в сторону стрелявшего, полежал ещё немного в грязной луже и встал, отряхиваясь и фыркая, словно собака.
Вряд ли стрелял профессионал, да, впрочем, и убивать пока не хотели, возможно, решили напугать. Зря, Утюг к пугливым себя не причислял, он был осторожным, но не был трусом и, если того требовали обстоятельства, шёл под пули. «Намёк понял, – сказал он, ни к кому, собственно, не обращаясь, и добавил: – Но не учту».
«Утюг» – кличка, приклеенная к Иванычу за годы службы часто менявшимися сослуживцами, намекала на прямолинейность и что-то чугунное.
Утюг, или Иван Иванович, действительно был прямолинеен и строг, всегда старался доводить начатое дело до конца и редко слушал начальство. «Да, день не задался, хотя могло быть и хуже», – примерно с такими мыслями он пошёл к своему подъезду.
На службу пришлось опоздать, брюки и рубашка после купания в луже для выхода в свет явно не годились. Утюг вернулся домой, добавив на ходу несколько нецензурных выражений к написанным на стенах, правда, в устной форме, и зашёл в квартиру.
– Здравствуйте, Устюгин Иван Иванович.
– …
Ещё одно нецензурное выражение совершенно случайно сорвалось с губ Утюга. И было отчего. В его любимом кресле сидела неземной красоты девушка с лицом ангела, больше похожая на шлюху, и к тому же абсолютно голая.
За пролетевшие словно шмель в тишине три секунды, прошедшие с момента падения челюсти на порог и возвращения её на исходную позицию, Иван Иванович успел рассмотреть многое. И пухлые сочные губы с голубыми, словно горные озёра, глазами, и острые снаряды грудей с рыжими кучеряшками лобка…
Утюг развернулся, выскочил на лестничную клетку и позвонил в дверь соседа-ветерана. Через две минуты в квартиру зашли вместе. Ангел нецензурно выругался и стал одеваться.
– Жаль, ты не хочешь по-хорошему. Мне-то что, Лола птица подневольная, под кого скажут, под того и лягу, и ты можешь лечь, костьми.