Я — убийца
Шрифт:
Татьяна посмотрела вниз — и отпрянула от окна. Голова закружилась, мир завертелся, как в калейдоскопе, и рассыпался. На кухне зашипела сковорода, вызвав очередной приступ тошноты. Уже два дня она не могла заставить себя хоть что-нибудь съесть. Во всем мерещился запах паленого мяса.
— Эй, соседка, — прокаркала из коридора ошибка природы. — Тебя хочет усатый корнет! — и расхохоталась, довольная собой, своим юмором и той странной гармонией, в которой прошла ее нелепая и никчемная жизнь, полная бутылок, собутыльников и кислой капусты на завтрак.
Звонил Максим, из фитнесс-центра. Он обещал разыскать Киру. Татьяна долго не могла понять, что ему нужно, продиктовала свой адрес. Вдруг до сознания дошли слова: «Деньги на операцию… Константин…» Потом обожгло: «Преступление и неизбежное наказание. Я думаю, вы меня понимаете…»
Татьяна бессильно повесила трубку. В глазах потемнело. Она сильно сдавила пальцами виски. Преступление — и неизбежное наказание… Конечно, он все знает. Откуда? Не важно. Главное, что жить с этим нельзя.
На ватных ногах она медленно зашла в комнату и села у окна. Он все знает. Значит, узнают и другие. Сережа… Илюша…
Что ему от нее надо? Что значит — поговорить? Убедить ее явиться с повинной? Или — шантажировать?
Она горько усмехнулась. А что с нее, собственно, взять? Да и на шантажиста этот парень совсем не похож… Хотя, кто знает, как они выглядят — шантажисты? А как выглядят убийцы?..
Все-таки, вероятнее всего, — явка с повинной. Татьяна вспомнила слова Сергея: «Что мы скажем сыну: твоя мама — домработница у какого-то бандита?» А что они скажут теперь? «Сынок, ты не волнуйся, но твоя мама — убийца и воровка». Так, что ли?
Все тело дернулось, пронзенное судорогой. Она встала. Надо дождаться Максима. Надо выяснить, что ему известно и что он от нее хочет. Надо…
Взять себя в руки. Срочно. Татьяна одернула кофту, инстинктивно поправила прическу. Подошла к зеркалу — и ничего там не увидела. Нелепый мазок художника-недоучки. Ни одной индивидуальной черты. Губы, нос, глаза — все это было, но все — не ее, чужое. Из зеркала на нее смотрела Беда, а Беда делает всех людей похожими друг на друга: королей и нищих, придурков и гениев, красавиц и уродов.
«Здравствуйте, Максим, — скажу я ему. — Что Вам угодно?
— Ты — убийца, — скажет он спокойным, лишенным эмоций голосом. — И мне угодно сдать тебя в милицию.
А я скажу ему… Я скажу… Что, что я смогу ему ответить?!»
Звонок в дверь прогремел, как взрыв в горах. Настойчивый, требовательный. Неумолимый, как…
Как расплата…
Татьяна шагнула к двери — и замерла. Постояв какое-то время, повернулась и медленно, нетвердым шагом направилась обратно к окну.
— Татьяна Павловна, а у меня хорошие новости! — Максим обошел соседку и, постучавшись, толкнул дверь комнаты Зотовых.
Сквозняк ворвался в распахнутое окно и, облизав пустую комнату. Шумно захлопнул ставни.
Эпилог
Нещадно слепило солнце, и Сергею казалось, что вся его энергия была сконцентрирована в одном узком луче, падающем прямо на его пересохшее горло. Он хотел крикнуть — и не мог. Сверкающая бирюза волн Красного моря сливалась на горизонте с неестественной, театральной синевой неба. Туда, за горизонт, молча уходила Татьяна, с каждым шагом все глубже увязая в ярко-синей бездне. Тревога охватывала каждую клеточку его тела, но он не мог ни пошевелиться, ни предупредить ее.
«Таня! Танюша! Вернись!» — бессильный шепот застрял в горле, и он тихо заплакал, опустив голову.
«Папа, папочка…»— слабый, тоненький голосок стелился над морской гладью, и Сергей увидел быстро растущую точку там, куда ушла Татьяна. Он рванулся из последних сил и, проваливаясь, побежал туда, где все четче и четче над голубой гладью моря вырисовывалась худенькая фигурка сына. Сергей протянул навстречу руки — и проснулся.
Сбросив с себя остатки кошмара, вызванного скорее всего бессонными ночами, проведенными возле кровати сына после операции, Сергей осмотрелся. Белоснежные стены, безбрежная синь за окном. Рядом — Илюшка…
Лежит, глядя на него синими — в цвет окна — глазами и, протянув слабую, тоненькую ручку, шепчет:
— Папа, папочка… Я могу двигаться… Папочка… Я говорю…
Сергей заплакал и, ничуть не стыдясь своих слез, прильнул к щеке сына, бормоча что-то бессвязное, полное счастья и радости. Илюшка говорит… Ручки двигаются… Это же…
Он вскочил и бросился к телефону. Долго, тщательно сверяясь с записной книжкой, набирал их новый домашний номер, и еще дольше ждал, ждал, ждал. Трубка гудела длинно, безнадежно…