Чтение онлайн

Не берусь судить о первых годах его работы в ЦК, меня тогда не было в Москве. Но уже в начале 1980-х о Горбачеве пошла молва как о будущем лидере новой формации. Молву принимали всерьез, прежде всего те, кто по разным причи­нам симпатизировал Горбачеву и поддерживал его; но и те, кто видел в нем конкурента. Думаю, что в быстром формиро­вании подобных предположений немалое значение имело то необычное, что было в поведении Горбачева, в стиле его об­щения с людьми. Но решающую роль сыграли и те ожидания перемен, которые находили выход в мечте о новом лидере, который мог бы повести страну в XXI век. Однако подавать сигналы из-за спины первого лица (а ими были в то время Андропов и Черненко) — одно дело, придя же к власти, ли­дер перестает быть «подающим надежды», который знает не­что особенное, недоступное другим.

В марте 1985 года Михаил Сергеевич был пересажен из класса «Легенда» в класс «Лидер». Тем самым миф обрел жи­вую форму, переселился в простого смертного, на которого история возложила тяжелейшую из тяжелейших миссий. И здесь его подстерегали самые серьезные опасности. По должности он поднялся почти до небес, дальше некуда. Это создавало иллюзию всемогущества, но только иллюзию. На самом деле все обстояло далеко не так. Горбачев оказался в окружении людей гораздо старше его, опытнее в закулисных играх и способных в любой момент сговориться и отодви­нуть его в сторону, как это произошло, например, с Хруще­вым.

Конечно, возможности руководителя партии и государст­ва, особенно такого, каким был СССР, чрезвычайно велики. Но в то же время власть лидера жестко канонизирована: он лидер до тех пор, пока отвечает интересам наиболее могуще­ственных в данное время элит и кланов. Как только эти ин­тересы всерьез задеваются, власть руководителя, какими бы рангами и достоинствами он ни обладал, может резко и бо­лезненно сузиться, упасть до нуля или привести к падению самого лидера. Горбачев, я думаю, отдавал себе отчет, что де­мократические реформы требуют смены политической и хо­зяйственной элиты. Не раз говорил об этом. Но освободиться от нее волевым путем он практически не мог. Политбюро на это не пошло бы, да и действующая когорта власти могла взбунтоваться на очередном пленуме ЦК. А опереться на лю­дей, стоящих вне номенклатуры, он побоялся.

Сегодня многие задаются вопросом: почему Горбачева до сих пор встречают за рубежом тепло и с уважением, а вот у себя в стране продолжают критиковать за все постигшие лю­дей тяготы, к которым он не имел никакого отношения или имел весьма отдаленное. Все это надо искать в том, что Гор­бачев тяжело наступил на интересы аппарата партии, сило­вых структур, хозяйственной мафии, военно-промышленно- го комплекса — номенклатуры в целом. Наступил, но не довел дело до конца в кадровом отношении. Вот они и отомс­тили ему, бросив огромные человеческие и финансовые воз­можности для его дискредитации. Он их как бы пожалел, а они его — в колодец.

Горбачев неплохо начал, если не считать решений по борьбе с пьянством и борьбе с нетрудовыми доходами. Осно­вательный политический идеализм (в хорошем смысле этого слова), помноженный на его непривычную тогда открытость, на понимание необходимости перемен, помог придать Пере­стройке мощный стартовый заряд. В весьма специфической обстановке личные качества Горбачева, такие, как умение играть на полутонах, стараться до последнего сохранить от­крытыми как можно больше вариантов решений, — все это объективно работало на Перестройку, на поиск путей и средств обновления. Именно так я оценивал обстановку пер­вых 2—2,5 лет. Ее специфику я тоже видел в спасительных компромиссах, учитывая психологию номенклатуры. Она знала, что в партии и стране всегда что-то реорганизовыва­ется. Принимаются решения о совершенствовании тех или иных направлений работы: идеологической и организатор­ской, системы управления, работы с кадрами и т. д., но ни­когда, скажем, районные власти толком не понимали, чего от них хотят. Как начало очередной кампании они встретили и Перестройку. Пошумят наверху, заменят вывески, может быть, и новых руководителей поставят, а дальше жизнь пой­дет своим чередом. Надо только переждать очередную суету, привычную толкотню в маленьких и больших коридорах власти.

Постепенно начала складываться прелюбопытная ситу­ация. Режим в основном сохранялся вроде бы прежний, осо­бенно по внешним признакам и рутинным процедурам. Но грубые командные приемы руководства начали чахнуть. Страна замитинговала, ожили газеты, телевидение, радио. Общественное и личное сознание светлело на ветрах замель­кавшей свободы. И с этим было очень трудно что-то поде­лать, даже тем, кто был накрепко прикован к системе дикта­туры, верил в неприступность власти.

Новая обстановка находила отражение и в работе Полит­бюро ЦК. Члены Политбюро, секретари ЦК могли, если они того хотели, проявлять самостоятельность, не оглядываться на возможные упреки. Подобная атмосфера позволяла ре­шать многие важнейшие вопросы явочным порядком, нико­го, в сущности, не спрашивая. Более того, в интересах дела и не надо было спрашивать. Прежде всего это коснулось идео­логии, информации, культуры. Именно здесь и произошли кардинальные изменения.

Но не в экономике, за которую отвечали Николай Рыж­ков, Егор Лигачев, Виктор Никонов, Юрий Маслюков и дру­гие. Обратите внимание, читатель: и тогда, и теперь критику­ют за Перестройку только идеологов, в основном меня и конечно же Горбачева. Причина весьма немудрящая. Иде­ология была стальным обручем системы, все остальное старательно плясало под музыку идеологических частушек. К тому же люди, отвечавшие за экономический блок, и не хотели серьезных экономических перемен. И сегодня старые и новые номенклатурщики, объединившись в законодатель­ных органах, насоздавали столько нелепых и противоречи­вых законов и инструкций, что России долго придется выби­раться из помойной ямы бюрократизма. Когда на ногах еще гири, трудно вылезать из болота. А гири отменные, чугун­ные, многопудовые, отлитые коллективными усилиями аппа­рата партии и государства.

Вот тут, повторяю, и возникают всякого рода «трудные вопросы». Возможно, мы, реформаторы первой волны, бы­ли недостаточно радикальны. Например, не сумели насто­ять, чтобы многопартийность превратилась в нормальную практику политической жизни. Не смогли сразу же узако­нить свободу торговли и конечно же отдать землю ферме­рам или реальным кооператорам, запретив такую форму хозяйствования, как колхозы. Не сумели начать переход к частному жилью и негосударственной системе пенсионно­го обеспечения. Оказались не в состоянии решительно встать на путь последовательной демилитаризации и де­большевизации страны.

Но все это верно в идеале, в сфере незамутненной мечты. А в жизни? На самом деле, как можно было в то время уп­разднить колхозы без соответствующей законодательной ба­зы? А кто ее мог создать? Крестьянский союз Стародубцева? И главное! Что стали бы делать колхозники? Самочинно де­лить землю? Получилось бы второе издание ленинского «Декрета о земле». Интересы — вещь реальная. Номенкла­турные фундаменталисты не могли оказаться в одном лагере с Перестройкой. Рассчитывать на то, чтобы наладить с ними нормальные рабочие отношения, умиротворить, ублажить, успокоить, умаслить, было, мягко говоря, заблуждением, по­скольку за этой когортой стояли интересы власти, которую они терять не хотели.

Михаил Сергеевич пропустил исторический шанс перело­мить ход событий именно в 1988—1989 годах. Страна еще была оккупирована большевизмом, а действия демократии против него оставались партизанскими, огонь был хаотич­ным, малоприцельным, одним словом, предельно щадящим. Требовалась гражданская армия Реформации. Демократиче­ски организованная часть общества, особенно интеллиген­ция, еще продолжала видеть в Горбачеве лидера обществен­ного обновления, еще связывала с ним свои надежды. Но от­вета не дождалась, ибо все руководящие номенклатурщики оставались на своих местах. В результате сработало правило любых верхушечных поворотов: сама власть, испугавшись крутого подъема, начала суетиться, нервничать, метаться по сторонам в поисках опоры, дабы не свалиться в политиче­ское ущелье.