Яма
Шрифт:
– Браво, Тамарочка, так их! – закричала Манька, не вставая с полу, растрепанная, белокурая, курчавая, похожая сейчас на тринадцатилетнюю девочку.
– Ну, ну! – подтолкнула и Женька, горя воспламененными глазами.
– Отчего же, Женечка! Я пойду и дальше. Из нас едва-едва одна на тысячу делала себе аборт. А вы все по нескольку раз. Что? Или это неправда? И те из вас, которые это делали, делали не ради отчаяния или жестокой бедности, а вы просто боитесь испортить себе фигуру и красоту – этот ваш единственный капитал. Или вы искали лишь скотской похоти, а беременность и кормление мешали вам ей предаваться!
Ровинская сконфузилась и быстрым шепотом произнесла:
– Faites attention, baronne, que dans sa position cette demoiselle est instruite.
– Figurez-vous, que moi, j`ai aussi remarqu`e cet `etrange visage. Comme si je l`ai d`ej`a vu… est-ce en r`eve?.. en demi-delire? ou dans sa petite enfance?
– Ne vous donnez pas la paine de chercher dans vos souvenires, baronne, – вдруг дерзко вмешалась в их разговор Тамара. – Je puis de suite vous venir en aide. Rappelez-vous seulement Kharkoffe, et la chambre d`hotel de Koniakine, l`entrepreneur Solovieitschik, et le t`enor di grazzia… A ce moment vous n``etiez pas encore m-me la baronne de…[ 9 ] Впрочем, бросим французский язык… Вы были простой хористкой и служили со мной вместе.
9
– Обратите внимание, баронесса, в ее положении эта девушка довольна образованна.
– Представьте, я тоже заметила это странное лицо. Но где я его видела… Во сне?.. В бреду? В раннем детстве?
– Не трудитесь напрягать вашу память, баронесса. Я сейчас приду вам на помощь. Вспомните только Харьков, гостиницу Конякина, антрепренера Соловейчика и одного лирического тенора… В то время вы еще не были баронессой де… (Перевод с фр. А. И. Куприна)
– Mais dites-moi, au nom de dieu, comment vous trouvez vous ici, mademoiselle Marguerite?[ 10 ]
– О, об этом нас ежедневно расспрашивают. Просто взяла и очутилась…
И с непередаваемым цинизмом она спросила:
– Надеюсь, вы оплатите время, которое мы провели с вами?
– Нет, черт вас побрал бы! – вдруг вскрикнула, быстро поднявшись с ковра, Манька Беленькая.
И вдруг, вытащив из-за чулка два золотых, швыркула их на стол.
10
Но скажите, ради бога, как вы очутились здесь, мадемуазель Маргарита? (Перевод с фр. А. И. Куприна)
– Нате!.. Это я вам даю на извозчика. Уезжайте сейчас же, иначе я разобью здесь все зеркала и бутылки…
Ровинская встала и сказала с искренними теплыми слезами на глазах:
– Конечно, мы уедем, и урок mademoiselle Marguerite пойдет нам в пользу. Время ваше будет оплачено – позаботьтесь, Володя. Однако вы так много пели для нас, что позвольте и мне спеть для вас.
Ровинская подошла к пианино, взяла несколько аккордов и вдруг запела прелестный романс Даргомыжского:
Расстались гордо мы, ни вздохом, ни словами Упрека ревности тебе не подала… Мы разошлись навек, но если бы с тобою Я встретиться могла!.. Ах, если б я хоть встретиться могла! Без слез, без жалоб я склонилась пред судьбою… Не знаю, сделав мне так много в жизни зла, Любил ли ты меня? Но если бы с тобою Я встретиться могла! Ах, если б я хоть встретиться могла!Этот нежный и страстный романс, исполненный великой артисткой, вдруг напомнил всем этим женщинам о первой любви, о первом падении, о позднем прощании на весенней заре, на утреннем холодке, когда трава седа от росы, а красное небо красит в розовый цвет верхушки берез, о последних объятиях, так тесно сплетенных, и о том, как не ошибающееся чуткое сердце скорбно шепчет: «Нет, это не повторится, не повторится!» И губы тогда были холодны и сухи, а на волосах лежал утренний влажный туман.
Замолчала Тамара, замолчала Манька Скандалистка, и вдруг Женька, самая неукротимая из всех девушек, подбежала к артистке, упала на колени и зарыдала у нее в ногах.
И Ровинская, сама растроганная, обняла ее за голову и сказала:
– Сестра моя, дай я тебя поцелую!
Женька прошептала ей что-то на ухо.
– Да это – глупости, – сказала Ровинская, – несколько месяцев лечения, и все пройдет.
– Нет, нет, нет… Я хочу всех их сделать больными. Пускай они все сгниют и подохнут.
– Ах, милая моя, – сказала Ровинская, – я бы на вашем месте этого не сделала.
И вот Женька, эта гордая Женька, стала целовать колени и руки артистки и говорила:
– Зачем же меня люди так обидели?.. Зачем меня так обидели? Зачем? Зачем? Зачем?
Такова власть гения! Единственная власть, которая берет в свои прекрасные руки не подлый разум, а теплую душу человека! Самолюбивая Женька прятала свое лицо в платье Ровинской, Манька Беленькая скромно сидела на стуле, закрыв лицо платком, Тамара, опершись локтем о колено и склонив голову на ладонь, сосредоточенно глядела вниз, а швейцар Симеон, подглядывавший на всякий случай у дверей, таращил глаза от изумления.
Ровинская тихо шептала в самое ухо Женьки:
– Никогда не отчаивайтесь. Иногда все складывается так плохо, хоть вешайся, а – глядь – завтра жизнь круто переменилась. Милая моя, сестра моя, я теперь мировая знаменитость. Но если бы ты знала, сквозь какие моря унижений и подлости мне пришлось пройти! Будь же здорова, дорогая моя, и верь своей звезде.
Она нагнулась к Женьке и поцеловала ее в лоб. И никогда потом Володя Чаплинский, с жутким напряжением следивший за этой сценой, не мог забыть тех теплых и прекрасных лучей, которые в этот момент зажглись в зеленых, длинных, египетских глазах артистки.
Компания невесело уехала, но на минутку задержался Рязанов.
Он подошел к Тамаре, почтительно и нежно поцеловал ее руку и сказал:
– Если возможно, простите нашу выходку… Это, конечно, не повторится. Но если я когда-нибудь вам понадоблюсь, то помните, что я всегда к вашим услугам. Вот моя визитная карточка. Не выставляйте ее на своих комодах, но помните, что с этого вечера я – ваш Друг.
И он, еще раз поцеловав руку у Тамары, последним спустился с лестницы.
VIII
В четверг, с самого утра, пошел беспрерывный дождик, и вот сразу позеленели обмытые листья каштанов, акаций и тополей. И вдруг стало как-то мечтательно-тихо и медлительно-скучно. Задумчиво и однообразно.
В это время все девушки собрались, по обыкновению, в комнате у Женьки. Но с ней делалось что-то странное. Она не острила, не смеялась, не читала, как всегда, своего обычного бульварного романа, который теперь бесцельно лежал у нее на груди или на животе, но была зла, сосредоточенно-печальна, и в ее глазах горел желтый огонь, говоривший о ненависти. Напрасно Манька Беленькая, Манька Скандалистка, которая ее обожала, старалась обратить на себя ее внимание – Женька точно ее не замечала, и разговор совсем не ладился. Было тоскливо. А может быть, на всех на них влиял упорный августовский дождик, зарядивший подряд на несколько недель.