Ямщина
Шрифт:
– А не шибко круто, Тихон Трофимыч, он в семье сам измается и жену замучит. Жалко девку – говорят, неплохая…
– Ну, коль ее жалко, тогда на Дуньке Струковой женим. В самый раз будет парочка… – Тихон Трофимович ругнулся, махнул рукой: – Да это я так, для острастки напужал. Только ты помалкивай, пускай на ровном месте покрутится. Ну и работничков я собрал – не заскучаешь… Скажи там Степановне – пусть на стол подает.
За завтраком, уже успокоившись, Тихон Трофимович рассказал Боровому о том, что случилось, пока тот спал. Боровой так развеселился от этого рассказа, что чуть по полу не катался. Глядя на него, и Тихон Трофимович зашелся мелким смешком. И вдруг посреди неожиданного веселья, определился с Боровым: пускай вместе с Зулиными отправляется до Тюмени за сепараторами, надежней будет. Сразу же, не откладывая в долгий ящик, спросил:
– На службу-то ко мне не раздумал?
– Некогда было передумывать, спал я, Тихон Трофимыч, как зарезанный. В силе моя просьба остается.
– Ну и ладно. Пойдешь с обозом до Тюмени, за сохранность головой отвечаешь. О цене после договоримся. А я теперь к ямщикам нашим, к Зулиным.
Тихон Трофимович допил чай, оделся и вышел из дома. Белянка, не отставая ни на шаг, будто была привязана веревочкой, проводила его до самого порога.
9
В большом зулинском доме внешне все оставалось по-старому. Ничем не нарушался давным-давно заведенный порядок, дни текли своим чередом, но с недавних пор во всех обыденных делах явственно чувствовалось присутствие беды. О ней старались не говорить, делали вид, что ничего страшного не случилось, но беда то и дело сама напоминала о себе: Устинья Климовна, забывшись, иногда вдруг посылала Митеньку по какой-нибудь хозяйственной надобности, спохватывалась на полуслове и надолго замолкала, сам Митенька время от времени впадал в бред и начинал нести столь несуразное, что домашние испуганно крестились.
Лицо у Митеньки, изуродованное медвежьей лапой, немного поджило и, скукожившись, съехало на сторону. С уголка перекошенного рта стекала беспрерывно тонкая нитка слюны, иногда Митенька забывал ее вытирать и рубаха на груди была мокрой.
Марья от него почти не отходила, дневала и ночевала рядом. Поила настоями и отварами, перевязывала, мыла, сама переворачивала легкое, будто высушенное тело мужа. И всегда при этом наговаривала-напевала, словно возилась с малым дитем:
– Потерпи, мой хороший, я скоренько… Вот так вот, подержи руку, вот и славненько, вот и молодец…
Митенька молча подчинялся и смотрел на нее столь внимательно, будто мучительно хотел что-то вспомнить, но, так и не вспомнив, закрывал глаза, и тогда из-под красных, воспаленных век неожиданно выкатывались слезы. Марью они всегда пугали, и она начинала ворковать над Митенькой с удвоенным усердием, гладила его, целовала, но он не отзывался, словно куда-то уходил далеко и не желал возвращаться.
В это утро, уже умытый и обихоженный, переодетый в чистую рубаху, Митенька сам поднялся с постели, дошел, опираясь о стену, до лавки, присел и попросил Марью:
– Иди сюда, рядышком…
Обрадованная Марья присела, взяла его за руку, спросила:
– Полегше стало?
Митенька не ответил, долго молчал, прислонившись головой к теплому плечу Марьи. Вдруг всхлипнул и сказал:
– Жалко мне…
– Кого жалко? – испугалась Марья.
– Всех нас жалко… всех-всех… Мне видеться стало, разное, и я знаю, что так будет, как видится… Страшное…
– Да Бог с тобой, Митя!
– Погоди… Ты никому только не рассказывай, никому, даже маменьке не говори, а тебе я буду рассказывать, мне одному, в самом себе, тяжко носить…
– Да ты о чем речь ведешь? Скажи мне толковей, не пойму я…
– После скажу, мне главно, что не одному знать… А то тяжко… Тяжелей, чем увечность моя теперешняя…
– Митя, не пугай меня, говори сразу!
– Я скажу, только не теперь, как-нибудь после…
Тут застучали двери, послышались голоса – пришли старшие Зулины, а вместе с ними Тихон Трофимович.
Важного гостя усадили в передний угол, подали чай. Из своей светелки спустилась Устинья Климовна, заняла законное место во главе стола и сразу же взяла вожжи в свои руки:
– По какому делу пришел, Тихон Трофимыч? Ты ведь без дела к нам не заглядывашь?
– Без дела, матушка, – отвечал Тихон Трофимович, нисколько не смутившись, – только гулеваны по деревне шарятся, а мне недосуг, вот и хожу – все по делам да по делам…
Тихон Трофимович уже знал про несчастье, приключившееся с Митенькой, и хотел при встрече с Устиньей Климовной посочувствовать ей, но сейчас, увидев, сразу же и понял: не надо никаких сочувствий, лишние они. Старуха – как кремень, ей от чужих слов, пусть и сочувственных, ни жарко, ни холодно. Потому и не стал крутить-вертеть словами, а сразу же и выложил – какая нужда привела к Зулиным:
– Договаривались мы, матушка, как помнишь, обоз снарядить и по рукам ударили, да я вот замешкался, потому как сам не знал – куда мне потребуется. Теперь все уладилось – до Тюмени надо ехать и важный груз обратно доставить; до Тюмени, само собой, тоже с грузом, чтобы порожними не кататься. Вот и пришел спросить – договор наш в силе?
– Долго ты, однако, собирался, мы уж тут всем наотказывали.
Тихон Трофимович развел руками – мол, возразить нечего. Устинья Климовна глянула на сыновей: что скажете?
– Оно, конешно, подряд знатный, – неторопливо заговорил Иван, – да только не можем мы все-то ехать. Митенька – хворый, а из нас кому-то дома надо остаться.
– Ты и останешься, – решила Устинья Климовна.
– Тогда со стороны кого-то подряжать придется.
– Со стороны не надо, а вот сват, сказывали, из извоза вернулся. С им и потолкуйте завтра.
– Да чего уж, матушка, оттягивать, – вмешался Тихон Трофимович, – давай тут и решим, не сходя с места. Сбегать бы к Коровиным, позвать Захара, пусть сюда подойдет.