Чтение онлайн

Мужик поднял голову без шапки, всю в сене, зевнул и ответил:

– Я свету белого не вижу, а ты – бабка…

И уронил голову в прежнее, уютно выдавленное в сене место.

Роман снова взвил кнут, кобылка выстелилась в галопе, и встречный ветер весело сорвал сбитую на затылок шапку. Возвращаться и подбирать ее Роман не стал. Втянул голову в воротник, нагнулся, сливаясь вровень с лошадиной шеей, и уже не видел перед собой дороги, не замечал бешеной скачки, только слышал слева и справа громкие хлопанья плата черного и плата белого.

Летела навстречу белая земля, осиянная полуденным солнцем, гудели копыта, екала перетруженная конская селезенка, но все перекрывали два плата, хлопая так упруго и громко, словно в любой момент готовы были изорваться в клочья от нестерпимой натуги.

Роман и не помнил толком, как он догнал до Томска. И, когда очутился на дюжевском дворе, не смог поверить свои глазам: мыслимое ли дело одолеть столько верст, не запалив лошадь и не убившись в безудержной скачке. Обессиленный сполз на землю, каралькой раскорячил негнущиеся ноги и лишь теперь заметил, что оба плата – черный и белый – изодраны в мелкие ремушки.

– Здорово живем, Роман Аверьяныч! – весело встретил его на крыльце Тихон Трофимович, сам только что вернувшийся из Каинска и еще не заходивший в дом.

Роман молчком взгромоздился на верхнюю ступеньку крыльца, тяжело рухнул на оснеженную лавку и одним звуком выдохнул:

– Феклуша… где?

Минуты не прошло, а весь большой дюжевский дом уже стоял вверх тормашками. Феклуши, действительно, нигде не было, в конюшне не оказалось коня, и Тихон Трофимович, гремя мерзлыми сапогами, влетел в магазин, сгреб за шкирки обоих своих приказчиков, прижулькнул их к стенке:

– Где девка?! Убью, сукины дети! – ревел, как недорезанный бык, и был столь охвачен неудержимой яростью, что даже голова тряслась. От испуга, – никогда еще хозяина таким не видели, – затряслись и приказчики. Раскололись, как тонкокорые арбузы.

Тихон Трофимович отпустил их, пошел, сам не зная куда, наткнулся на стул, пинком отбросил его, а напоровшись на стол, где стояла выставленная на продажу посуда, смахнул ее на пол и перетоптал в крошево.

Едва-едва угомонился. Замер, уперев взгляд в Романа, который все это время толкался возле порога, и опустил руки:

– Куда нам теперь бежать, Роман Аверьяныч? Кому жалиться?

– Я ведь тебе ее доверил, – дрожащим голосом напомнил Роман, – на твоем попечении была она, Феклуша.

Тихон Трофимович ничего не отвечал, продолжал смотреть на Романа, и чем дольше смотрел, тем суровей и решительней становилось его лицо – вот уже и следа не осталось от былой растерянности.

– Роман, будь тут! – круто повернулся к приказчикам, – магазин закрывайте, из дома – ни шагу! И чтоб ни единого слова никому, пока не вернусь! Митрич! Где пропал, пень старый?!

Оскальзываясь на полу подошвами неоттаявших сапог, выскочил из магазина, и вот уже тройка, заново запряженная, вынеслась на улицу и Митрич, дико вращая вытаращенными глазами, заорал:

– Уй-ю-юй!

Встречные прохожие сигали через сугробы и намертво приклеивались к заборам. После долго ругались вослед и выковыривали из пимов снег. Но Тихон Трофимович назад не оглядывался, лишь толкал кулаком в спину Митрича и сквозь зубы командовал:

– Гони! Шибче гони, косорукий!

С разгону едва не проскочили полицейское управление, пришлось Митричу заворачивать разгоряченную тройку и делать круг по небольшой площади. Тихон Трофимович, не дожидаясь полной остановки, выскочил на ходу, на ногах не устоял и плашмя грохнулся на снег. Поднялся с руганью, шубу не отряхнул и в приемную полицмейстера ввалился в таком виде, будто вынырнул из сугроба.

Сухонький, лощеный секретарь попытался ему заступить дорогу, но Тихон Трофимович только махнул рукой – не засти! – ухватил теплую медную ручку двери, нетерпеливо дернул ее на себя, ввалился в большой и просторный кабинет.

Полицмейстер поднял голову от бумаг, недовольно скривился:

– Я занят, подождите.

– Мне годить некогда, – Тихон Трофимович протопал к столу, удобней придвинул стул, чтобы сидеть как раз напротив полицмейстера, и сел, вольно распахнув шубу, показывая всем своим видом, что просто так отсюда он не уйдет, даже если в три шеи толкать будут. Полицмейстер его понял, пригладил рыжую, курчавую бородку и склонил к плечу голову:

– Слушаю, господин Дюжев.

Тихон Трофимович глубоко вздохнул, словно собирался нырять нагишом в жарко натопленную баню, и вдруг, неожиданно для самого себя, сказал дрогнувшим голосом:

– Беда случилась.

– Слушаю, господин Дюжев, – еще раз повторил полицмейстер.

Дюжев начал рассказывать. Ничего не утаивал, понимая, что всякие недомолвки теперь уже никакого значения не имеют. Полицмейстер не перебивал. Но как только очередь дошла до Феклуши, он снова взялся разглаживать бородку и уточнил:

– Когда она исчезла?

– Позавчера ночью.

– Не было печали! – полицмейстер поднялся из-за стола и закружил по комнате. Тихон Трофимович следил за ним, не отрывая взгляда. Терпеливо ждал.

– Всего я тебе, господин Дюжев, рассказать не могу. Служебная тайна. Но одно скажу: если девка их догнала и нашла… Можете ее больше никогда не увидеть. А выручить можно только при одном условии – добраться и предупредить, чтобы уметалась оттуда в сию же минуту.

– Да где ж ее найти?!

Полицмейстер постоял в раздумчивости, затем подошел к столу и, не присаживаясь, обмакнул перо в чернильницу, что-то быстро начертил на листе бумаги и положил перед Дюжевым, протянул перо:

– Разобрался?

Тихон Трофимович кивнул.

– Теперь перепиши.

Скрипя пером и разбрызгивая чернила, Тихон Трофимович переписал: на какой версте тракта сверток, сколько верст до заимки…

Когда он это сделал, полицмейстер взял свой лист, скомкал его и чиркнул спичкой. Дождался, когда бумага сгорела, и аккуратно ссыпал пепел себе под ноги. Отряхнул руки. Тихон Трофимович всматривался в свой лист, считал версты и, сосчитав, воскликнул:

– Да как же успеть?! На ковре-самолете?!