Чтение онлайн

Уже стемнело, и навстречу нам почти никто не попался, чему я мог только радоваться. Когда мы добрались до тюрьмы, альгвазилы привязали другой конец моей веревки к железному кольцу в стене, а сами, отойдя в сторонку, решили немного развлечься: катали медяк, стараясь, чтобы он остановился как можно ближе к нацарапанной на полу черте.

Победителем оказался приземистый неряшливый альгвазил. Ухмыльнувшись мне, он уселся на лавку и начал разуваться, заявив:

– Снимай сапоги.

– Это еще с какой стати?

– Я их выиграл.

Я уставился на него с не меньшим изумлением, чем хозяин таверны, когда услышал, что у меня нет денег.

– Ты не можешь выиграть мои сапоги, ты, bastardo, жалкий ублюдок шлюхи!

Он замахнулся на меня дубинкой, но я ловко уклонился и боднул его. Альгвазил отлетел в сторону, но тут его товарищ дернул за привязанную к моей лодыжке веревку, и я грохнулся на пол лицом вниз. Рослый полицейский мигом придавил подошвой мою шею, а его напарник, поднявшись на ноги, от души огрел меня дубинкой.

Я испытал нечеловеческую боль: казалось, что все кости в моем теле сломаны. Поэтому я не сопротивлялся и неподвижно лежал в луже крови, в то время как альгвазилы стащили с меня сапоги, а заодно спороли с моих штанов серебряный галун. Затем, босого и без плаща, они отвели меня к зарешеченной двери, где, постучав по железным прутьям, вызвали тюремщика. Подавленный и потрясенный происходящим, избитый и едва державшийся на ногах, я все же нашел в себе силы спросить у рослого полицейского:

– Неужели все это из-за пары тортилий и миски фасоли?

Он покачал головой:

– Тебя повесят за убийство Бруто де Завала.

– За убийство? Да вы, ребята, никак спятили?

– Забавный малый, – загоготал коротышка. – Сам, не моргнув глазом, отравил дядюшку, да еще после этого заявляет, будто мы спятили.

Явился тюремщик. Альгвазилы развязали мне руки, сняли веревку с моей лодыжки и отворили зарешеченную дверь.

– Будет лучше, если ко времени прогулки на виселицу этот малый станет полегче, – заявил со смехом полицейский, обутый в мои сапоги. – Наш палач не любит вешать грузных людей, у них сразу шея ломается.

Тюремщик, метис с неряшливой бородой, слепой на один глаз, провел меня по мрачному сырому коридору с каменными стенами к следующим дверям и, остановившись, чтобы открыть их, спросил:

– Есть у тебя dinero?

Я молча уставился на него, решив не обращать внимания.

– Медяки, хоть что-нибудь? – гнул он свое.

– Твои вороватые приятели забрали все.

– Тогда отдавай мне свои штаны.

Я вспыхнул от ярости.

– Только попробуй их забрать, и я убью тебя!

Несколько мгновений метис молча смотрел на меня без всякого выражения, потом кивнул:

– Да, конечно, ты ведь в тюрьме впервые, порядков не знаешь. Ничего, узнаешь... совсем скоро узнаешь.

Он спокойно пропустил меня вперед, а затем врезал кулаком по затылку. Я пошатнулся, но устоял, а когда развернулся, чтобы дать сдачи, тюремщик уже закрыл решетку и оказался по другую ее сторону.

– Я знаю, кто ты такой, – сказал метис. – Видел, как ты гарцевал по улице на здоровенном белом скакуне, ну что твой король. Я едва не угодил под копыта, но вовремя отступил в сточную канаву и попросил подать мне на кружку пульке. – Его голос упал до хриплого шепота. – Но ты даже не глянул на меня, а лишь наотмашь стеганул хлыстом.

Он коснулся своего лица: длинный шрам тянулся через весь лоб и щеку. Похоже, именно удар хлыста повредил ему глаз.

– Ничего, ты мне дорого за все заплатишь, – заключил тюремщик и уже повернулся, чтобы уйти.

Но тут я схватился за прутья и отчаянно крикнул ему в спину:

– У меня нет и никогда не было белого коня!

– Все вы одинаковы, – буркнул он, не поворачиваясь, так что я едва разобрал его слова.

Некоторое время мне пришлось постоять, держась за прутья: колени мои дрожали, а желудок от страха сводило судорогой. Потом, собравшись с духом, я обернулся и обвел взглядом мрачную, освещенную одной-единственной свечой темницу. Всего в помещении было человек двадцать – индейцы, метисы, всяческий нищенский сброд и вонючие l'epero: кто стоял, кто сидел, а кто лежал и спал прямо на голом каменном полу. От смешавшихся воедино запахов пота, мочи, фекалий и блевотины в камере стояла невероятная вонь. Некоторые узники были полуголые, другие щеголяли в грязных лохмотьях.

И тотчас ко мне, словно стая почуявших добычу стервятников, направилась группа из пяти или шести человек. Один из них, низкорослый широкоплечий индеец, выступил вперед. Я лихорадочно оглянулся. От пола к двери вел высокий порог: я находился на пару ступенек выше его, и это давало мне преимущество.

– А ну, отдавай штаны! – гаркнул индеец.

Я сперва уставился на своего обидчика, а потом посмотрел мимо него, за его спину. Индеец невольно оглянулся через плечо, и в этот миг я изо всей силы заехал ему пяткой в подбородок. Удар вышел отменный: челюсть хрустнула, и охотник за чужим добром грохнулся навзничь, приложившись вдобавок затылком о каменный пол.

Я шагнул вниз, в этот адский ров. Поскольку стервятники, лишившись вожака, попятились и расступились, я сумел найти свободное место и уселся на пол, спиной к стене. Не опасаясь нападения сзади, я подался вперед, желая получше рассмотреть малого, получившего от меня в зубы. Он сидел, с болезненной гримасой держась за подбородок; его боевой пыл явно сошел на нет. Теперь уже сокамерники посматривали на него косо. Интересно, из-за чего тут у них кипят страсти? Из-за припрятанной корки хлеба? Из-за пары рваных штанов? А может, они доносят друг на друга?

«Животные, – подумал я. – Всего лишь грязные животные. И мне ни в коем случае нельзя обнаруживать при них страх или слабость».

Правда, сладить с ними всеми у меня не было сил, как не было сил и держать глаза открытыми. Я страшно устал и проголодался. Глаза мои жгло, а голова пульсировала болью.

Меня собираются казнить за то, что я убил человека...

Откуда могло взяться столь чудовищное обвинение? Как вообще кому-то могло в голову прийти, будто я отравил Бруто? Какие основания... Стоп!