Чтение онлайн

Там горит лампа на китовом жире, управляющий стоит у комода и одевается. Что у него за дела в такое время? По всему видно — что-то срочное. Он лихорадочно ищет колпачок от лампы и одновременно натягивает сапоги. Они уже здесь… думает он, только это: они уже здесь… И в сознании его возникает несколько озабоченных мужских лиц — Эркюль никогда раньше их не видел.

Ворон вновь взлетает, ему и невдомек, что им, как воздушным змеем, управляют нити человеческой воли. Он садится теперь на окно, восьмое по счету, где живет русская служанка Лизавета. Он рассеянно клюет семена на окне — ему не совсем понятно его собственное поведение, и он мысленно сетует на свой слабый характер. Эркюль смутно угадывает сновидения девочки — что-то о деньгах… о маме… Лизавета — единственная из прислуги, кто не пугается его вида, он даже замечает иногда, что она ему симпатизирует, а Генриетте предана, как родная дочь. Ей скоро исполнится двенадцать, барон приобрел ее на аукционе.

И вновь взлетает ворон и садится на дерево — на улице, сразу за оградой. Ему, как и Эркюлю, не спится — чего-то он лишился… может быть, своей самки… или птенца? Снова выглядывает луна. У стены стоят трое. Странно, у одного из них на плече сидит обезьяна. Но ворону неинтересна странная компания, он увидел кусок хлеба на земле — и в тот самый момент, когда он приземляется у своей добычи, Эркюлю надоедает игра и он возвращается за парту.

Смерть, думает он, сам не зная, откуда вынырнуло это слово. Генриетта посвящая его в непростые правила их жизни, рассказала как-то, что фон Бюлов распорядился на тот случай, если его найдут без признаков жизни, чтобы тело поместили в один из городских репозиториев. Если есть подозрение, что человек, хотя и кажется мертвым, но на самом деле не умер, а заснул летаргическим сном, его тело кладут в репозиторий, причем к ноге привязывают колокольчик. И только через несколько недель, когда уже появляются признаки разложения, а колокольчик так ни разу и не зазвонил, тело усопшего относят на кладбище и хоронят по христианскому обычаю. Репозиторий любви… думает Эркюль, но так и не успевает сформулировать мысль, потому что управляющий покинул свою комнату. Что-то с ним было не так последние несколько недель, но любовь притупила бдительность Эркюля, ему было не до того, чтобы копаться во внутреннем мире других людей. Ему хватало того обвала чувств, что вызвали в нем Генриетта и рождение дочери.

Он опускает перо и осматривается. Генриетта спит, как ангел. Она — сама красота. Длинные, от природы вьющиеся волосы, непостижимая, как вечность, улыбка, благородный профиль, триумфальная арка носа, оленья грация походки, совершенная грудь, бездонное море глаз, ловкие ноги, загадочные уши, чувственные виски, священный свод лба, и этот редкостный, экзотический фрукт — ее рот… Он закрывает глаза, не желая даже думать о том, что скоро придется ее будить, чтобы она успела проскользнуть в свою комнату, пока не проснется весь дом.

Интересно, будет ли такой же прекрасной их дочь? Несколько месяцев он прожил в страшном ожидании, но девочка родилась совершенно нормальной, без каких-либо уродств. Он представляет себе их будущее в Америке: несказанное, все заполняющее счастье.

Потом он начинает клевать носом — неделя была долгой и заполненной приготовлениями к путешествию. Ему снится крыса в сюртуке и зеленой епископской шапочке. Она протягивает ему письмо с предупреждением: вот-вот произойдет что-то ужасное. Тогда он снова просыпается, в той же позе, в которой застал его сон — сидя за своей детской партой, с пером между пальцами ноги, в холодном поту, словно эта судьбоносная ночь застала его на месте преступления.

Генриетта бормочет что-то во сне. Ей нужно выспаться, скоро ей понадобятся все ее силы, думает он, откладывает перо, стирает чернильную каплю с ноги, тихо подходит к кровати, поднимается по маленькой лесенке, сколоченной для него управляющим, и ложится. Он ласкает ее щеку ногой, и она снова что-то то ли бормочет, то ли стонет. Ей, должно быть мешает лунный свет и лампа, думает он, неожиданного быстрым движением снимает маску и кладет ей на лицо — теперь свет не будет ей мешать. Она лежит, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди. В темноте ее можно принять за меня, думает он.

Он снова идет к парте, но внезапно останавливается на лунной дорожке посередине пола. Шестым своим чувством улавливает он какое-то движение, напрягает волю и в его затуманенном счастьем сознанием возникает картинка: обезьяна!

Обезьяна, виденная им недавно глазами ворона, теперь в доме.

Как она сюда проникла? Он не знает. Ее мысли похожи на мысли ребенка или психически неполноценного взрослого, она ничего не видит в темноте и совершенно растеряна.

Он открывает дверь и выходит в коридор. Никого, только тени раскачиваемых ветром деревьев, освещенных из сада огромной сентиментальной луной. Он спускается по лестнице, в главное здание. Останавливается у двери кормилицы — той снится какой-то замысловатый сон, где кто-то все время повторяет: «Это был вторник в апреле». Рядом с кормилицей, в колыбели, спит их дочь. И даже ей, крошке, тоже снятся сны — калейдоскопический туман красок, смешиваемых на загадочной палитре ее младенческого сознания. Слабые контуры проступают на красном фоне, может быть, руки… Внезапно он видит в ее сне свое лицо в маске, он ощущает вместе с ней биение сердца кормилицы, вкус жирного грудного молока, увлажняющего ее рот, запах ее матери, Генриетты. Что ж, думает он, таковы сны новорожденных, туман, сначала туман, и в нем медленно, очень медленно проступают контуры окружающего ее мира. Еще нет языка, нет чувств, кроме голода, жажды, боли в животе. Добро и зло — неизвестные понятия, так же, как красота и уродство; всему этому постепенно научит ее жизнь, хотя никто об этом и не просит.

Он сосредотачивается на спящих в другом флигеле: фон Бюлов, мысленно отмечает он, спит совершенно спокойно. Барону почти никогда ничего не снится, а если и снится, то сны его ясны и упорядочены, как грамматика. Но управляющего на месте нет.

Тревога начинает вгрызаться в его безоблачное счастье. Почему фон Бюлов никогда ничего не заподозрил? Для современных деловых людей время — понятие вполне приручаемое, они относятся ко времени совсем не так, как это было до них. Временем можно управлять и изменять его, его можно, как сосуд, наполнить планами и решениями, призванными принести выгоду. Время — деньги, часто повторяет барон, приводя в растерянность свое окружение; никто из них никогда и не подозревал, что может существовать подобная связь.

Эркюль в растерянности оглядывается.

Где же управляющий?

У кухонной двери! внезапно осеняет его.

И где-то в доме, в каком-то помещении, о существовании которого он до этого не знал, он видит обезьяну и какого-то незнакомого человека. Его сердце начинает лихорадочно биться, он бежит изо всей силы, насколько только позволяют его карликовые ножки, назад, вверх по лестнице, через коридор, где деревья разыгрывают на стенах индонезийский театр теней. Он спотыкается и ударяется о секретер, что-то неуклюже шевелится в углу, ну конечно, это одна из разукрашенных драгоценностями черепах.

Он дышит, как астматик, его крошечным легким не хватает воздуха, что-то булькает у него в горле, кажется, что он вот-вот издаст крик, что совершенно невероятно, у него же фактически нет гортани. Дверь открыта, как он ее и оставил, но книжный шкаф отодвинут, и в открывшемся темном зеве видна потайная лестница, он никогда раньше ее не видел. Комната купается в лунном свете. На постели, все еще в его маске, лежит Генриетта.

Он вдруг перестает различать цвета, он видит все черно-белым, как будто вновь глядит вороновыми глазами, и первый раз в жизни из его горла вырывается крик, настолько страшный, что уже через минуту сбегается челядь. Она лежит совершенно неподвижно, свернувшись в калачик, совершенно неотличима от карлика в маске.

На полу валяется бритва. Перепуганная обезьяна отчаянно карабкается по шторе. Горло девушки перерезано до позвонков.

Христианский Вестник, Ратибор, 14 января

Трагическое самоубийство или зверское убийство?

Загадочная смерть, случившаяся неделю назад, разделила жителей нашего города на два лагеря и вызвала к жизни яростные споры о преступности в нашу эпоху. На праздник Крещения арендатор Й. Лангемюллер обнаружил труп неизвестного мужчины, повешенный на дереве на кладбище в соседней деревне Егерсдорф. Лангемюллер, исполняющий обязанности звонаря и всемерно уважаемый за свое героическое поведение во время лесного пожара в прошлом году, немедленно вызвал пристава Кёлера и пастора Хайнеманна. Они сразу опознали в погибшем С. Моосбрюггера, бывшего надзирателя дома призрения для душевнобольных в Ратиборе, о чьем исчезновении еще на второй день Рождества было заявлено его братом.