Чтение онлайн

Тогда Айша разбудила его – и он сначала даже не понял, в чем дело. В первый раз в жизни женщина без дозволения и приказа позволила себе дотронуться до тела халифа. Аммар осознал, что сладкая боль в паху – от того, что чей-то острый язычок гуляет вокруг соска, а маленькая ладошка трудится ниже. Халиф ахнул было от возмущения. Но губы тут же запечатал напряженный рот с тем же острым язычком. Исследуя то, что таилось под движущимся маленьким жалом, язык Аммара вдруг коснулся какой-то новой, возбуждающей до острой боли влаги. Вверх по животу дернуло такое жгучее желание, что закружилась голова. Айша со стоном выгнулась в его руках, словно слюна из легендарной подъязычной железки сумеречников отравила и ее кровь, – и он, ахнув и крикнув, повалил женщину на простыни и ворвался в нее так, словно позади были не восемь ночей наслаждения, а год воздержания. Истощив взаимный пыл, они побрели во двор к фонтану и обнаружили, что солнце близится к полудню.

Подсвеченная лампами темень за занавесью стала сереть. Айша пошевелилась и вдруг опрокинулась на спину. Изогнулась, как кошка, желающая, чтобы ее погладили, встретила взгляд не спящего Аммара и улыбнулась, показывая между полными губами влажные зубы. И просительно сощурилась, и замурлыкала, изгибаясь, раскрывая колени, ловя его ладонь. Он почувствовал, как под рукой набухает сосок на твердой круглой груди.

– О хабиби, мне так одиноко, любимый, иди ко мне, утешь меня, о хабиби, ну скорее, любимый, ах, и левую тоже, а теперь снова правую, ну где же ты, ах…

Куртуба, некоторое время спустя

– …Подходите, подходите, о правоверные! Хуфайз Термизи почтил своим присутствием Куртубу, да пребудет на всех нас его благословение! Дорогу, дорогу почтеннейшему факиру [70] , – а ты прочь, фокусник, прочь, шарлатаны, позорящие великое имя бедности! Ваше место в аду, проклятое племя!

Дервиши посохами прокладывали себе путь в теснящейся на базарной площади толпе. Торгующие раболепно кивали, спешили положить в несомые учениками корзины свои товары: хлеб, хурма, сливы, наливные яблоки, пироги с бараниной, свежая зелень – все ложилось в ивовые плетенки с крепким дном.

– Пустите! Пустите нас! Клянусь Всевышним, мы ничего не сделали! Мы ни в чем не виноваты!..

В руках гвардейцев в роскошных золотых халатах Умейядов надрывался молоденький парнишка – смуглый, как ханетта, худой и верткий, как и положено канатоходцу. Его торс был намазан маслом и оттого блестел на солнце, алые шелковые шальвары пылали ярким цветом на золотом фоне сомкнувшейся гвардии. Один из воинов неспешно подошел к юноше и залепил оплеуху. Из носа мальчишки брызнула кровь, все захохотали. Гвардеец фыркнул:

– Завтра ты попляшешь на другой веревке, сучье семя, язычник…

В толпе засмеялись еще пуще, показывая пальцем на окруженную стражей жалкую толпу: два фокусника из ханаттани, загорелых до черноты и худющих, в одних набедренных повязках и огромных чалмах, хлюпающий кровью мальчишка-канатоходец, два акробата-ханьца с косичками на затылках, раешник-ашшарит в заплатанном халате с бритой головой, его жена и мать в грязных покрывалах да три молодые девки-танцовщицы – в шелковых хиджабах и с лицемерно закрытыми лицами. Но все-то знали, что, танцуя на помосте, сучки снимали платки и закрывали смазливые морды лишь бесстыже прозрачной тканью, и то до носа. А из всей одежды на плясуньях оставались лишь прозрачные – тьфу! – шальвары, нагрудная повязка да срамной платочек на губах.

Бродячие циркачи уже четыре дня веселили горожан на базарной площади. Вся Куртуба сбегалась посмотреть на то, как ханаттани дудочкой выманивают из корзинки кобру – ух, злющую, с руку взрослого мужчины толщиной, капюшон величиной с чалму главного улема. Как кувыркаются и крутят волчки на тонких тросточках косоглазые ханьцы, как пляшут девки под бубен и дарабукку, тряся животами и поводя густо накрашенными глазищами. Сбегались, чтобы, закидывая головы и обмирая, смотреть, как по натянутой между балконами веревке идет ловкий парнишка в красных шальварах. Ну и, конечно, чтобы вдоволь посмеяться над куклами, вертящимися и болтающими над пестрой тряпкой райка – а уж что те куклы говорили, то и срамно передать.

Толпа покатывалась со смеху и над старым купцом, чья молодая жена веселилась с молоденьким гулямом, – кукла, изображавшая бравого тюрка, не давала бабе спуску. И над дервишем с огромным брюхом и важным голосом, изгонявшим злых духов из молоденькой дочки судьи: «А теперь впустите меня к ней за занавеску! Подойди ко мне ближе, девица! Еще ближе! Нет, еще ближе! Ах, ах, уходи, злой дух! Слышите, правоверные, как девица кричит? Это все злой дух! Больно тебе? Это все злой дух у тебя между ног! Ах, ах! Ну как? Не больно уже? Ушел, стал-быть, злой дух! Ничто не устоит перед благословением суфия, ах, ах!» Ну и, конечно, выходила кукла в парчовых одеждах халифа – а следом за ней другая, с белым лицом, в белом кафтане и с длинным мечом. «А ну-ка, Тарик, слетай на небо, нырни в море, спустись в подземные норы, принеси мне то-не-знаю-что, а не то не сносить тебе головы!» – «Слушаюсь и повинуюсь, о мой повелитель!» И кукла рубилась с дэвами, освобождая из пещеры юную красавицу: «Вах, Тарик, возрадовалось мое сердце, так и быть, живи пока, отрублю тебе строптивую голову в следующий раз!»

Но сегодня наместник Куртубы огласил указ: взять под стражу нечестивых циркачей – ибо их бесстыжие представления противоречат установлениям ашшаритской веры.

Говорили, что святой шейх Ахмад и-Джам лично запечатал письмо с жалобой. В письме, шептались люди, сказано было обо всех тайных грехах старого градоначальника: и о пристрастии к вину, и о слабости к смуглым мальчикам из Ханатты, и даже о том, что наместник – тогда еще в должности градоначальника Кутраббуля – в смутные времена мятежа сносился письмами с восставшим умейядским эмиром и принимал от того подарки. В связи с чем градоначальник – да помилует его Всевышний! – приказал пытать всех своих писарей, но так и не дознался, кто выдал его тайны святому и-Джаму.

Так что сегодняшнее представление прервали высокие воины в золотой парче, с длинными копьями и красными щитами. Гвардейцы окружили нечестивцев и достали веревки, чтобы связать их и отвести в тюрьму. Поговаривали, что в квартале плотников помощники судьи уже договариваются о возведении помоста в пять локтей высотой и крепкой виселицы.

Однако горожане роптали: по обычаю, тех, кто оскорбил веру, положено побивать камнями за стенами города! А ведь неверные собаки оскорбили ее многажды! И срамными плясками, возбуждающими похоть! И игрой на недозволенных музыкальных инструментах! И противоречащими заповедям представлениями с изображениями людей! И языческими фокусами! Так почему бы градоначальнику не позволить гражданам исполнить долг верующих, бросив в нечестивцев каменья?

Так шептались люди – а гвардейцы тем временем под одобрительные возгласы толпы принялись заводить локти за спину верещащим женщинам.

– Смотрите на подлых, нечестивых язычников!

Сильный, звучный голос дервиша разнесся над толпой. Хуфайз Термизи, в опрятной бурой одежде и белоснежной чалме, взобрался на тележку зеленщика, поднял руку и указал на извивающихся в руках воинов девок. Солдаты уже содрали с них покрывала и спутывали одну за одной. Девки кричали и пытались плечами прикрыть голые лица. Люди улюлюкали и показывали на шлюх пальцами.