Чтение онлайн

— Видишь его? — прошептал на ухо застывшему на пороге кухни Богдану.

— Только тень.

— Дела…

— Дела, — передразнил Богдан. — Мне-то теперь что делать?

Матвей слепо обшаривал взглядом пространство. Пожал плечами, будто услышал на редкость наивный вопрос.

— Как что? Наблюдать.

Они еще долго сидели в комнате, вполголоса обсуждая «способности Богдана». Он почти физически чувствовал бьющее ключом в Матвее нежелание уходить. Обстановка, о которой Богдан обязался докладывать, существенно не менялась. Кляксы просто сновали туда-сюда, упрямо не обретая четкие очертания. Он уже запомнил их размеры и формы. И заметил, что та самая клякса, обратившаяся косматым существом, вообще перестала наведываться в его комнату. Зато зачастила другая — узкая, вытянутая.

— Чертовщина какая-то, — восторженно выдохнул Матвей в прихожке, прощаясь.

— Чертовщина, — согласился Богдан.

Однако восторга друга не разделял.

Он закрыл дверь за Матвеем. Волной нахлынул холод, пробравший до самых костей. Богдан развернулся, чтобы столкнуться с самой, пожалуй, любопытной кляксой. Худая и длинная, она застыла в конце коридора, откуда и наблюдала за ним, как бы он наблюдал за хомяком, белкой или другой забавной зверушкой. У нее был непропорционально длинный и немного загнутый кверху нос, из-за чего она напоминала Шапокляк. Но лицо на первый взгляд казалось скорей крысиным, не человеческим. С людьми существо роднили нечесаные седые лохмы и неопрятные лохмотья, которые, видимо, полагалось считать нарядом. С неведомым зверем — птичьи лапы, которые выглядывали из-под рваной юбки, и стоящие торчком острые уши.

Наверное, Богдан резко побледнел — иначе с чего бы созданию так визгливо, радостно смеяться? Она исчезла, растворилась в тенях — в тех, что еще оставались нормальными и превращаться во что-то этакое не спешили.

Богдан бросился за ней, отчего-то зная, что не найдет, не догонит. Краем глаза увидел мелькнувшую сбоку тень. Рассмотреть не успел, но запомнил странное.

Тень была ослепительно-белой.

Сердце Яснорады взволнованно трепетало. Здесь, в этой части Нави, как нигде чувствовалась жизнь. Виной тому очертания города на горизонте — в той его части, где тянулась горная гряда. Неужели… Чудь? Разделяли их раскинувшиеся на верста поля, засеянные рожью и пшеницей.

Странное напряжение сгустилось вокруг путников, как кисель. Обычно разговорчивый Баюн в присутствии Мары хранил молчание, словно из последних сил цеплялся за тишину. Яснораде недоставало его вечного, милого сердцу всезнайства. Кто знает, сколько интересных историй навьи духи успели ему рассказать?

Сама она больше не вплетала в волосы листья и перья, не сбрасывала человечью суть, чтобы навью обнажить. Действо это — ритуал почти — было для нее особенным, личным. Не при Маре к нему обращаться.

Кащеева дочка, несостоявшаяся Полозова жена, была не просто молчалива. Иной раз Яснорада забывала, что она здесь. Мара ступала неслышно, ни о чем не спрашивала, говорила, только если спрашивали ее. Блуждала ли она в своих мыслях или их у нее не было вовсе? От еды на каждом привале отказывалась…

«Мыслит ли зима? Нужна ли ей пища? И что для нее еда? Может, тем теплом она кормится, что у людей отнимает?»

От ее нечеловечности становилось не по себе даже Яснораде. Той, что зимы и весны прожила в мертвом городе. Той, что сдружилась с нечистью. Той, что сама нечистью оказалась… Иначе откуда в ней эта навья сила — сила ветра, воздуха и воды?

— Луговички за нами бродят, — с теплом вдруг промолвил Баюн.

— Те, что луга, верно, охраняют? — улыбнулась в ответ Яснорада.

И славно, и диковинно, что у каждого уголка Нави был свой хранитель. Но охраняли они ведь не только Навь…

Выходит, кара может настигнуть и охотника с Яви, что лес обидит — редкую птицу убьет или дерево, дом чей-то, срубит? И тех мальчишек, что от скуки, забавы ради, выжигают целые поля? Вот идет человек, творит злое, а за ним по пятам идут навьи духи? А если знали бы они о невидимых стражах лесов, рек и полей, может, меньше делали бы дурного?

Теперь Яснорада замечала в траве луговичков — маленьких человечков со смешными личиками. Зелень среди золота полей. Те бежали наперегонки с путниками, семеня крохотными ножками. Поначалу почудилось, что к одежде их ворохом щетинок налипли травинки. Но трава, сложенная волоском к волоску и подпоясанная, и была их одежкой.

— Они самые. А раз луговички здесь, значит, неподалеку и полевики. Матерей луговичков нам, прекрасных и опасных полуденниц, к счастью, не встретить. По весне в земле полуденницы прячутся, посевы силой своей напитывают. Выходят в межень, в сердцевину лета, когда стоят самые знойные солнечные дни.

Даже то, что с ними теперь была Мара, даже ее молчание, что холодом било по щекам, не удержало Баюна от новой истории, от крохотного кусочка цветного стекла, который складывался в витраж изумительной и противоречивой Нави. Прекрасной и опасной, что ее полуденницы.

— Расскажи мне о них, — привычно попросила Яснорада.

Баюн спрятал довольную улыбку в усы, а блеснувшие глаза все равно его выдали.

— Ох уж эти полуденницы… Загорелые красавицы с золотистыми, что само солнце, волосами до поясницы, босоногие, в легких белых платьях, что колышутся на ветру… В пекло кружат они по полю, поют, хороводы водят. Не пристало людям в полдень на полях работать, да только многие о том позабыли уже. Их полуденницы и наказывают. Те и понять ничего не успеют, как солнце голову припечет и сон уморит. А если заснешь в полдень под палящим солнцем, в Яви больше не проснешься. Сама, говорит, полуденницей станешь.

— Говорит? — заинтересовалась Яснорада.

Баюн указал на протоптанную меж налитых колосьев тропу.

— Дремлет она, лета ждет. Говорит, если б вышла, с тобой бы потанцевала.

Яснорада свела брови на переносице — виделся ей дурной знак. Слишком хорошо она — уже — знала навью нечисть. Едва ли не у каждой на уме было что-то проказливое.

— Почему со мной?

— Так известно же: полуденницы плясать мастерицы — могут танцевать без устали от рассвета до зари. А если девица какая их перепляшет, полуденницы рожь в золото превратят и плясунью им осыпят.