Чтение онлайн

– Что же вы, сукины вы дети...
– сказал Жора тихо и как-то жутковато, голосом выдувая из души Бессонова слабые проблески похмельной иронии. За-ачем?!..
– Он как-то протянул, сдвоил, неистово, как выговаривает заика, это "за-ачем". Он поднялся и пошел куда-то сутуло, не оборачиваясь.

– Что?
– произнес Бессонов. Холодком заломило грудь.
– Что?.. Поднялся. Но в глазах потемнело, он остановился, наклонился вперед, чтобы голова вновь наполнилась светом. Опять распрямился.
– Что?
– почти крикнул и, как завороженный, побрел за сутулой спиной Жоры.

За бараком в осоке было вытоптано до песка, и там спиной к стене лежала Таня, нагая, маленькая, свернувшаяся калачиком. Коленки ее были подтянуты к самому лицу, ко лбу, волосы разметались, спутались с темной гущей, и лица не было видно. Но по телу ее, по ее неподвижности, по плечу, по руке, по бедру, заползая туда, в тень, в темно-красное, загустевшее между телом и прижатыми к телу коленями, сновали мухи.

Бессонов отпихнул Жору, но не подходил ближе, с минуту оцепенело смотрел, а потом повернул назад, почувствовал, как шатает его - не от похмелья, - сердце билось так, что он забыл и о Тане, и обо всем, только боялся упасть, словно чувствуя какую-то позорность в этом возможном падении, и дышал глубоко, носом всасывал воздух со свистом и почему-то боялся вдохнуть ртом. Побрел в дом, удерживаясь за стену, и там, у лавки, окунул голову в ведро, но вчерашняя вода степлилась и не ожгла холодом, как желал он, как желала шкура, морда его, отекшая, пульсирующая, набрякшая водой ли, слезами ли. Он стал торопливыми пригоршнями черпать из ведра, и пить, и плескать в лицо и на голову, видя свое взбаламученное отражение, мечущиеся выпученные глаза.

Он опять был на улице, опять дошел до угла барака и тут же вновь вернулся и стоял, тер себе лицо и голову - с силой, выдавливая боль из висков. Увидел Свеженцева, схватил за рукав, будто хотел что-то сказать, но не сказал. Поник и вдруг опять вскинул глаза.

– Где он?

Свеженцев молчал. Подошел Жора.

– Я ничего не сделаю. Вы только скажите, где он...

Свеженцев, не поднимал глаз, но Бессонов сам уже догадался, видя за спиной

его - строчками - следы по сырому отливу туда, к кунгасу, выволоченному на берег.

На пути у него встал Жора.

– Не ходи. Это уже не твое дело... Это было его дело...

– О чем ты говоришь, Жора? О чем ты говоришь? Пусти меня. Я ничего не сделаю...

– Это было его дело.

Они пошли к кунгасу вдвоем. Свеженцев остался, только с ужасом смотрел им вслед.

А Витек будто дремал, сидел на пайолах, привалился к борту и сцепил руки на затылке. Увидел подошедших и улыбнулся кривовато, уголком рта.

– Ну и что ты теперь бегаешь, выясняешь?.. Да я чихать на тебя хотел. И на нее. Вот так-то.

Бессонов оперся о борт, опустив голову, молча смотрел в днище, не чувствуя ничего, кроме томительности. Тихо сказал:

– А я же тебе говорил: у тебя только два варианта...

– Чихать я хотел на твои варианты... Иди кому другому скажи. Я ее пальцем не тронул. А зря, надо было мне ее...

Бессонов, бледнея, тупо смотрел на него.

– Чего смотришь!
– взбеленился Витек.
– Не я! Понял ты: не я!

– Тогда кто же?
– сдавленно произнес Бессонов.

– Да ты небось! Ты сам!
– Витек вскочил, перемахнул через противоположный борт и, согнувшись, пошел от них берегом.

– Кто?
– повернулся Бессонов к Жоре.

– Я тоже думал, что он...
– Жора не смотрел в глаза.
– Или ты...

– Это не я... Нет, поверь, - замотал головой Бессонов и побрел к бараку. И тут он с замирающим сердцем сунул руку в карман. Ножа не было. Проверил другой карман. Ножа не было.

Бессонов пришел в барак и стал искать у стола, на столе, прошел к нарам, перевернул постель. И сквозь вязкое и как будто отсыревшее сознание до него долетали обрывки разговора, озабоченный голос, кажется, Удодова:

– Конец путине... Что ж это... Закроют путину... Доигрались, падлы... Любовь, сю-сю...

Ножа не было. Бессонов перетряхнул постель, полез под нары, вытряхнул на пол все вещи из рюкзака. Тщетно. Тогда он опять пошел за барак. Таню накрыли с головой одеялом, и он смог подойти ближе, стал смотреть вокруг, в натоптанном, в траве, в песке, в бурых застывших пятнах. Ножа не было. Он вернулся. Сел на лавку. Ему дали сигарету.

– Не мечись, Семен, теперь уже все...

Он сунулся с сигаретой в сложенные ладони Свеженцева, к огоньку, прикурил, стал затягиваться, не поднимая лица, удивляясь тому, что так сильно трясутся руки и губы и колотун унять нет никакой возможности.

Прошел Валера, Бессонов взглянул на него - лицо Валеры было будто замазано воском, на нем стали шевелиться губы и вполголоса говорить тому, кто, невидимый, стоял за дверью:

– Остаток разлили... Я канистру поставил в пустую бочку, чтобы не разлили...
– Помолчал, раздумывая, что бы еще такое сказать, добавил: Перевернули всю бочку...
– И его голос, тихий, глуховатый, болезненный, будто произносимый раздувшимся языком, звучал так, словно Валера не здесь сейчас был и не говорил ничего, а просто откуда-то выплывал голос, не привязанный к человеку.

И опять заговорил озабоченный, бубнящий голос Удодова:

– Все нутро наружу... Полосовал, будь здоров... Голая была... Но одежи нету... Одежу куда-то унес или привел ее сюда голую...

Бессонов поднялся и, пошатываясь, опять пошел за барак, сел напротив того места, сел прямо на втоптанную осоку, обхватил колени и долго сидел, насупившись, не шевелясь, смотрел на нее. Но его потревожили: пришли Эдик и Жора.

– Надо пойти поговорить всем вместе.

– Что вы хотите?

– Мы, наоборот, не хотим. Зачем множить беду?

– Делайте что хотите...

– Если сообщить, путину закроют. Будет следствие...

– Я же сказал: делайте что хотите, мне все равно... И больше меня не трогайте.

Они ушли, и он подумал, что надо как-то поправить все это: ее поправить, тело ее выпрямить, отмыть. Поднялся, постоял над ней и понял, что ничего не сможет, даже приоткрыть одеяло.

Тогда он пошел собираться. Водрузив рюкзак на спину, он ушел раньше, чем рыбаки вынесли из-за домика куль из одеяла. Он отшагал с полкилометра и остановился, взглянул туда, мельком увидел шевеление крохотных фигурок у домика. И опять зашагал, уже боясь оборачиваться, и уже он не мог ни увидеть, ни предположить, ни вообразить, что происходит в море, что три рыбака - Жора, Свеженцев и