Югана
Шрифт:
– Как жизнь-то у тебя, Агаша? – спросил Иткар и, подпрыгнув, сел на прилавок рядом с лекарственным товаром.
– Вот сон-то мне нонче предвиденье в руку положил! А видела я Югану: будто стоит она в обласе, поет свой гимн тунгусский и плывет к берегу. Утром все думала: кто-то из родни или односельчан должен повстречаться. Сон в руку – ты объявился.
– Живешь-то все одна, Агаша?
– Живу в одиночестве и небогато. Вот торгую трын-травой, а выручка – кот наплакал. Давай-ка, Иткар, пойдем ко мне, гостить буду тебя, знатного одноземельца.
Иткар спрыгнул с прилавка и начал помогать Агаше укладывать в белый холщовый мешок лекарственные травы, коренья и даже сушеную грибницу из мухоморов.
– А мухомор-то зачем? – подивился Иткар.
– О, золотце ты мое, мухомор – сила! Ходовой у меня товар. Древнее лекарство… От тунгусского шамана рецепт раздобыла я. Наркотический напиток из него делается: берется черничный сок, перебродивший с хмелем, и туда добавляется густой отвар мухомора… От зубной боли-ломоты лучшее средство; при язве желудка боль как рукой снимает завсегда. А живу-то я, верно, одна, – завязывая тесемкой мешок, говорила Агаша. – Бог приметил мою тоску, радость послал. Племянница, круглая сирота, приехала ко мне тридни назад.
– В гости?
– Ой, нет. Навсегда приехала. Кроме меня, из родни у нее нет никого. Вовсе слепенькая девочка. Мэей звать ее. Правильно звать ее Марианой, ну а я на свой лад зову – Мэей.
– Красивое имя.
– Она у меня грамотная: десять классов кончила, да ешшо музыкальную школу в Томске, – протянув горсть кедровых орехов Иткару, пояснила Агаша, давая тем самым понять, что слепенькая девочка не какая-то там мокрая тетеря, а шустрая молоденькая белочка.
– Что с глазами?
– Городские доктора ничего путем не сказывали, – ответила Агаша и, поправив сбившийся платок, спросила: – А ты, Иткарушка, каким сквозняком налетел на наш Медвежий Мыс?
– Утром на «ракете» приехал из Нефтеюганска, хотел…
– Так вон ты где геологил, поди, деньжищ больших на сберкнижку нашуровал? – перебив Иткара, с любопытством спросила Агаша.
– Хотел на пристани взять билет сегодня до Томска… – сказал Иткар, объясняя, что заставило его ехать в областной центр.
Агаша хозяйничала у себя дома, готовила обед «гостевой». Иткар сидел у окна на скамейке. В комнате скромная обстановка, еще довоенных лет: горничный стол, с пузатыми точеными ножками, кухонный столик, с внутренним ящиком-столешником для посуды, стоящий у плиты, выложенной из кирпича, как и русская печь. В уютной комнате без перегородок, занавесок свободно, даже при низком потолке. Две одинаковые койки с витыми узорчатыми наголовниками из кованого железа стояли у стен одна против другой.
– Идет моя королевушка! Эвон, зыркни на нее, полюбуйся! – кивнув головой на окно, попросила Агаша.
К дому шла девушка в легком ярко-голубом платье, через плечо перекинута черная сумка на широком ремне. В правой руке девушка держала изящный батожок от старинного зонтика с резной, изогнутой рукояткой из слоновой кости. Наконечник батожка увенчивала латунная гильза. Девушка шла легко и уверенно, а батожок незаметно и чутко опережал черные лакированные туфли, и латунный наконечник давал команду: «Осторожно» или «Дорога ровная».
Девушка вошла в избу.
– Мамусенька, у тебя сегодня гости?
Агаша радостно улыбалась, посматривала на Иткара, Мариана снова спросила:
– Мамусенька, хитришь-молчишь у меня сегодня…
Девушка чувствовала в избе еле уловимый запах незнакомого одеколона, водки, а также устоявшийся запах жареной картошки, соленых груздей.
– Бог дал нам гостя! Одноземелец из Улангая – Иткарушка Князев; твоя бабушка с его матерью подруженьки были, задушевные и сердешные…
Переодевшись, Мариана подошла к столу.
– Мэя, чуточку ты не поспела к обеду, мы попировали. Садись-ка теперичка за кухонный столик поодиночь. Водочки плесну тебе капочку в рюмку, а потом уж я пойду к соседке, пригорочку шерсти попряду на ейной прялке, – пояснила Агаша, направляя обед для девушки. Потом, вытащив зубами из горлышка бутылки пробку, налила в рюмку немного водки.
– Выпей, выпей, ангелочек мой! Ведь сегодня у нас гость дорогой из дорогих! Опрокинь на спинку рюмочку, вреда не будет, а радость нашу сиротскую удвоит – кровь по жилам разгонит рысью. Тут и водочки-то с наперсток божий, что росы на цветочке.
И Мариана выпила стопку водки, торопливо закусила. Наконец, облегченно вздохнув, сказала:
– Ой-го-го, всю грудь огнем захватило! Мамусенька, а я ведь запьянею…
У старого парусного цыгана Федора Романовича Решетникова есть излюбленное место – пристань районного поселка. Любит он сидеть у здания речного вокзала на завалинке, обшитой тесом, и посматривать на толчею пассажиров, слушать разговоры проезжего люда; любит встречать и провожать пароходы, прислушиваться к причальным и отправным гудкам, которые отдаются в душе цыгана зовущей музыкой. Бывает, что тот или другой старожил Медвежьего Мыса, завернув на пристань по своим надобностям и встретив парусного цыгана, поклонится, а потом спросит: «Ждешь, Романович, нынче кого или на «вахту» пришел?» Ответ у старика всегда один: «Сижу на мели и некому взять меня на буксир».
– Федюшенька, роднуля моя, вон ты где посиживаешь и тоскуешь, – певуче проговорила Агаша и, осмотревшись зорко по сторонам, вкрадчиво сказала:
– Иткар Князев гостюет у меня…
– Илюша Кучумов? – спросил удивленно Федор Романович.
– Он самый.
– Хорошей породы человек. Знавал я его отца и мать.
– Во-во! И я про то же думаю! – хлопнув в ладоши, радостно сказала Агаша.
– Сказывай, моя белоснежная цыганочка Агаша, потом думать будем.
– Иткар страшно грамотный! Из Москвы даже большие ученые приезжали к нему за советом, где искать нефть.
– Голова – корабль, душа – парус, – тихо сказал старик.
– К чему, Федюша, эта присказка?
– К тому, моя кровинушка, что Иткар нужный нам человек…
– Так-так, Федюша, он высоко и глубоко научен русской грамоте, но и свою остяцкую понимает. Все тамги-письмена древние и нынешние знает как молитвы.
– А не опасно ему, Агаша, крестик давать напоказ? Не может ли он единолично поднять золотой клад из тайника Миши Беркуля. Разыщет и отдаст в государственный закром…