Югана
Шрифт:
– Подождите разбегаться… Тоже мне мужчины…
– Уходите, бегите мужики, подальше от греха, – советовал Михаил Гаврилович. – С Юганой шутки плохи. Вон, полюбуйтесь, несет вам подарочек…
Югана шла от вездехода к группе милиционеров и рабочих и несла, обхватив руками, большой трехведерный кузов, шитый из бересты.
Эвенкийка подошла и поставали берестяной кын на землю.
– Тут Гунда, богиня Мира и Войны. Гунда будет воевать с вами и прогонять из Улангая. – Югана взяла из рук Чарымова черемуховый посох и очертила вокруг кузова небольшой круг.
Назад, к вездеходу, Югана, шла резвым шагом. Чарымов стоял около круга и посматривал на капитана Соловьева.
– А это еще что за фокус? – не утерпев, спросил Ленька у Михаила Гавриловича.
– Там Гунда, богиня Мира и Войны. Надо вам уходить, пока не поздно. Югана не даст ломать школу. – Сказав это, Чарымов пошел к капитану Соловьеву, который все это время стоял, наблюдая, чуть поодаль.
– Что значит, дедушка, этот очередной спектакль? – спросил капитан у старика Чарымова, а сам все посматривал в сторону вездехода на Югану и ребят.
– А ну-ка, познакомлюсь я с Гундой, может, в невесты себе определю! – задористо произнес Ленька и, перешагнув запретную черту круга, очерченную Юганой вокруг кына, перед тем умышленно высоко задрав ногу, подошел к кузову, приложил ухо, послушал.
Михаил Гаврилович торопливо вытащил из-за пазухи два накомарника, вытканных из конского волоса, один кинул на свою голову, второй – на голову капитана, не спрашивая позволения.
А в это время Ленька, взяв кузов за берестяную скобу-ручку, хотел поднять его, но его остановил крик Михаила Гавриловича:
– Не трожь, парень! Отойди подальше, соколик…
– Мужики, служивые и цивильные! Тут ведь пчел натолкано до ужаса, многим-много их в кузове жужукает… Сейчас я этих гундос-пчелок возьму вместе с кузовом в охапку, как медведь колоду, унесу к реке и утоплю… – Ленька взял кын за скобу-ручку, хотел поднять, но в это время сработала затаенная пружина. Крышка отлетела в сторону, и рой пчел вырвался клубковатым облаком на волю.
– Стой на месте и не шарахайся как пьяный! – скомандовал Чарымов капитану Соловьеву. – Руки засунь в карманы. Вот так. Да не брыкайся, как лошадь пугливая.
Визг, жалобные вскрики. Ругань и топот ног. Люди одичали от боли, заразительного страха.
– Мужики, бегите к берегу! Чего вы шарахаетесь из стороны в сторону, как поросята из-под ножа. Падайте в воду! Лезьте в воду, не то зажалят до смерти… – кричал во весь голос Михаил Гаврилович.
– Ой-ай-а-а, ах, мать честная, в рот тебя горячими пирогами, – вынырнув из воды и отфыркавшись, ругался Ленька. Лицо его из сухощавого и остроносого превратилось в расплывчатое, монгольского типа.
– Ай-ай-ох, – причитал бригадир, спасая голову, он поднял полу пиджака, накрылся ею, оголил живот и спину, потное тело жалили пчелы ядовитыми «кинжалами».
С опухшими лицами, вздутыми носами, заплывшими глазами сидели рабочие на палубе самоходной баржи и кляли Югану вместе с ее богиней Гундой.
У одних на скорую руку были обвязаны шеи мокрыми полотенцами, у других огненным жаром полыхали руки, спины, плечи. Одним словом, люди только что были на войне с богиней Гундой и сейчас залечивали свои пухлые раны.
Милиционеры пострадали меньше. Пчелы ненавидят запах человеческого пота. И поэтому-то в первую очередь пчелиная рать атаковала пропотевших, в засаленных робах совхозных рабочих.
Только капитан Соловьев и дед Чарымов остались невредимыми, не считая два-три укуса, которые достались Соловьеву от пчел, пробившихся под рукава кителя.
От своего дома по берегу шла торопливо Галина Трофимовна. Несла что-то в берестяных туесах-ведрах на коромысле.
Старик Чарымов у трапа самоходной баржи взял с коромысел у жены берестяные ведра, осторожно по трапу поднялся на борт судна, поставил туеса-ведра на крышку люка и вынул из ведерок кругляшки с берестяными скобками.
– Ребята, черпайте и пейте. Но уговор: не больше двух кружек. Это самое лучшее лекарство от пчелиного яда. Моментом вся боль и обида на пчел таежных исчезнет. Быстрехонько все очухаетесь и стонать перестанете.
Первым подбежал к ведрам Ленька. Он взял из рук Галины Трофимовны пол-литровый ковшик, зачерпнул из ведра густоватую янтарную жидкость, отпил глоток, второй и, не утерпев, крикнул:
– Братья-славяне, люди, изжаленные богиней Гундой! Так это же медовуха высшего класса!
В стороне у борта стоит Михаил Гаврилович и наблюдает, как ковш за ковшом уходит живительная, бодрящая жидкость из берестяных ведерок. Вот наконец и милиционеры поднялись на борт самоходки.
– Разрешите, товарищ капитан, хоть по глоточку… Всю шею пчелы поистыкали жалами, мочи нет больше терпеть, хоть по-волчьи вой от боли, – умолял старшина, но просил не только за себя.
– Разрешаю! – еле сдерживая смех, сказал капитан Соловьев.
– Пусть прилобунятся к медовухе. Дорога не ближняя у вас до райцентра. Все пройдет и забудется, – проговорил Михаил Гаврилович.
Капитан Соловьев посматривал на берег, где виднелся в стороне от школы вездеход. Глазами искал он там Югану. Хотелось ему поговорить с эвенкийкой.
– Пойдем, капитан, на берег. Попрощайся с Юганой, – позвал Михаил Гаврилович, угадав желание Соловьева.
Они поднялись на берег, остановились возле опустевшего кына. Из этого берестяного кузова войско богини Гунды вырвалось на войну с людьми.
– Дедушка, позови Югану. У меня есть дело к ней, скорее даже не дело, а так, маленький разговор…
Старик Чарымов неторопливо направился к вездеходу. А когда он с Юганой шел уже к берегу, где стоял капитан Соловьев, со стороны самоходной баржи слышался громкий, оживленный разговор. Кто-то затянул молодым, вольным голосом: