Юность
Шрифт:
— Мне говорила Ксения Эразмовна, что вы меня расхваливали.
— Да, я говорил что-то в этом роде о вас и о Вере Арнольдовне.
— Когда же пройдет снег. Я хочу, чтобы за окном была вода. Вода бывает синяя, совсем синяя. Как ваш околыш.
— И ваш. У вас тоже синий, только светлее.
— Ах, приятный сюрприз, я очень рада. Вы давно?
— Нет, не особенно, вот ваш брат меня занимал…
— Вера в черной шляпе, с муфтой. На ней, как вата, хлопья белого снега.
— Ах, холодно, холодно, несносно холодно. Садитесь. Отчего вы стоите, хотите чаю? Боби распорядись. Почему вы так рано? Ведь вы знали, что я буду не раньше трех.
— Вы были все время дома.
— Не все время, как видите. Или это нарочно. Что за идея? Ах, мне все равно.
— Вера Арнольдовна! Ведь я вас…
— Я не верю теперь.
— Как вам не стыдно?
— Вот чай, я выпью, Верочка, одну чашечку и мне надо спешить. — Эдуард Францевич курит.
— Куда это? Свидание, свидание…
— Ах, Верочка, совсем не свидание, а дело.
— Ну, хорошо. Эдуард Францевич, вам два куска?
Небо совсем темное, беззвездное. Ах, здесь облака дыма и копоти. Это не то, что на юге. Боря помнит одну южную ночь. Это было давно. Катались на лодках, в море. Кто-то пел приятно так, или может быть здесь, на море казалось так хорошо. Верочка маленькая. У нее почему-то всегда платье оттопыривалось. Это Боря ее помнит такой. Платье коричневое, внизу белое, всегда какая-нибудь тесемочка.
— Верук-тесемушенок.
— Ах, больно, ты вечно щиплешь.
— Вот тебе, вот….
— Не брызгай, не брызгай.
Точно все это сейчас было, почему это так вспомнилось. Ах, да, главное, что ночь была звездная, а здесь темнота, нет, не потому — на той лодке Андрюша Белов. (Он застрелился в прошлом году в каком-то глухом местечке, кажется, на Дальнем Востоке вольноопределяющимся.) И вот Боря вспоминает это лицо, первое, до сих пор все это было не то. Андрюша — товарищ по гимназии, в одном классе. Боря, конечно о любви ни слова. А Андрюша Белов на той лодке с Олечкой Штерн (Боря отлично видит) целуются. И эта песня, кто это так хорошо поет? Боря самый несчастный в мире, ему хочется быть на месте Олечки, но он не смеет никому об этом сказать, ах и от этого еще тяжелее. Верочка шепчет со слезами:
— Ты тоже? Лишний? Дурашка, — (и щекочет при этом) — в Олю, в Олю, да? Ревнуешь? И я.
— Понимаешь? Мы оба несчастные. Я — Андрюшу. Но он — негодяй. Изменник.
— Но мы должны держаться гордо. Как будто нам решительно все равно. Даже нужно быть веселыми, я это вычитала, только ты молчи, за 1 р. 50 книга есть, можно марками, у Аннушки о том, как, чтобы полюбили.
Вот лодки встречаются. Шутки, смех. Он такой спокойный (глаза голубые) и на Борю совсем не смотрит. Боре хочется броситься в воду, на глазах у всех или сделать что-нибудь геройское. Пусть, например, опрокинутся лодки, и он всех спасет. И даже Олечку, или нет: Олечку, не спасет. Андрюша будет плакать, а потом скажет: «Я лишился любимой подруге, но ты мне спас жизнь и я твой друг навеки» и поцелует его. Все это вспомнилось так ясно, точно это было вчера, нет, не вчера, а вот сейчас, сейчас, и еще не прошло. Боже! Неужели теперь то же самое. В одного. Нет. Это невозможно.
— Почему вы молчите. Вы опять не в духе?
— Ах, нет, я просто вспоминаю. Как темно. Вот мы скоро и дома. У меня после этого вечера точно дым в голове. Мне понравился Тарляев, он очень талантливый. Но это так все непонятно, что он говорит.
— Нет, нет, надо вдуматься. И потом это и так хорошо.
— Без смысла?
— Ах, Эдуард Францевич? Где смысл вообще? Вы, знаете, ведь я несчастный.
— Боря? Почему?
Пауза.
Боря с Эдуардом Францевичем идут вдоль набережной, пахнет канатами, деревом, мягким снегом. С неба что-то капает.
— Вы без калош? Вам не холодно?
— Нет, почему вы несчастны?
— Эдуард Францевич, правда, что вы женитесь? На Вере Арнольдовне?
— Да. Я люблю Веру Арнольдовну.
— Я рад за вас, и за Верочку, я ее люблю.
— Вам не нравится Ксения Эразмовна?
— Нет. Нет.
— Ну, да, я не отвечала долго, т. к. уезжала и вообще… Ваше письмо получила только теперь. Вы знаете, ведь мы должны совсем не встречаться. Я много думала.
— Ольга Константиновна!
— Дайте мне договорить. Я так устала. Послушайте, Владимир Александрович, ведь вы не тонок. Должны понять. Зачем нам встречаться, если я не могу быть, ну понимаете? Ведь вы не…
— Но почему?
— Я не обо всем могу говорить. Но это не интересно. Главное не могу. Но вы мне нравитесь, мне приятно с…
— Что? Ах, нет, нет.
— Ну, пожалуйста, тогда прощайте.
— Ольга Константиновна! Вы меня совсем не любите.
— Вы мне нравитесь. Этого довольно. Прощайте. Помните, то — никогда, но если вам захочется, как тогда, то напишите…
— Что это за глупое переодевание?
— Почему глупое.
— Чтобы не сказать более худшего.
— Ах, ты опять за старое. Оставь.
— И ты воображаешь, что это красиво?
— Ничего не воображаю, если не нравится, то иди в свою комнату.
— Ого, меня уже гонят.
— Не гоню, но если ты мне делаешь сцены из-за…
— Бобик, не злись, а выслушай, ведь ты не дома, подумай о прислуге, и потом все это так нелепо.
— Причем тут прислуга? Почему нелепо?
— Во всяком случае, я это не одобряю, и не думаю, чтобы даже Эдуард Францевич одобрил.
— Почему даже? И потом, какое мне дело одобрит Эдуард Францевич или нет?
— Ах? Так? А я думала, что тебе есть дело. Ты что-то хочешь сказать, но я не понимаю.
— Отлично понимаешь. Оставь хоть Эдуарда Францевича в покое. Все равно напрасно.
— Он такой деликатный, мягкий, ему неудобно, может быть, сказать тебе.
— Вера! Как тебе не стыдно? Тебе должно быть стыдно, друг мой, это ни на что не похоже. Эдуард Францевич поручал тебе говорить со мной?
Вера сердится еще больше, встает с кресла и идет в свою комнату. Уходя, бросает:
— Не поручал, но ты должен сам понять.
— Вы на меня дуетесь?
— Нет, нисколько.
«Нет нисколько», но это так сказано, точно «убирайтесь к черту». — Боря улыбается. Смотрит на Эдуарда Францевича. Он такой смешной, такой мило-смешной. У него невысокий лоб, темные волосы, пенсне без стекол, нос хороший, т. е. красивый, как говорят, и что в нем слегка насмешливое. И это насмешливое в нем больше всего нравится Боре.
— Не дуюсь. Иначе я бы вас не привел сюда.
— Привели, потому что раньше обещали.
— Тише. Он начал говорить.