Шрифт:
Книга первая
1.
Ребенок появился на свет стылым мартовским рассветом 1887 года в дальних покоях дворца на Мойке, выходивших в парк и конюшенный флигель. Роженица, княгиня Зинаида Николаевна Юсупова, танцевала накануне в Зимнем, чувствовала себя прекрасно, полистала в спальне, перед тем как погасить ночник, свежий парижский журнал. Схватки начались в середине ночи. Дежурившие в соседней комнате горничные, услышав стоны за дверью, разбудили князя, тот вызвал по аппарату семейного доктора Коровина, прибывшего четверть часа спустя в сопровождении трех акушерок, – в окнах дворца засветились огни, забегала прислуга, сидевшему закутавшись в бухарский архалук в кабинете князю сообщали регулярно о положении дел, к пяти утра доктор Коровин принял и передал старшей акушерке хилое, в слизи и крови, тельце новорожденного, слабо пискнувшее в ответ на постукивание по спинке.
– Мальчик, ваше сиятельство! – просунул голову в кабинет дворецкий.
Нервно куривший сигару князь поспешил, запахивая полы халата, в покои жены.
Настроение в доме было подавленным: созванный в экстренном порядке консилиум врачей склонялся к выводу, что четвертый по счету младенец мужеского пола (двое умерли в младенчестве) не жилец: сроку жизни ему от силы день-другой.
Новорожденный, однако, посрамив медицинских светил, выжил, крестили его в домашней церкви в присутствии многочисленной родни, включая прибывших из Парижа прабабки по матери графини де Шово и ее сына, князя Николая Юсупова, перестаравшийся поп едва не утопил квелое чадо, окуная его в купели. Когда спеленатого кроху в кружевном чепце показали пятилетнему брату Коленьке, тот закричал в негодовании:
– Выкиньте его в окно!
За переболевшим всеми известными болезнями малышом, нареченным Феликсом, наблюдало несколько врачей, больше других нравился ему доктор Коровин, которого он звал за фамилию «дядя Му». Утром, в постели, едва заслышав его шаги, приветственно мычал, тот в ответ мычал тоже. Присевши в изголовье, доктор вынимал из саквояжа крахмальную салфетку, клал ему на грудь, наклонялся, обдавая приятным запахом волос, внимательно слушал.
– Показали язык!
Кривляясь, он исполнял просьбу.
– В здоровом теле здоровый дух, – произносил доктор любимую поговорку. Прятал салфетку в саквояж, делал смешливо рога:
– Му-уу!
– Мууу-ууу! – весело ответствовал он…
Княгиня, будучи на сносях, ожидала девочку, детское приданое сшили розовым, до пяти лет младшенького одевали по-девчоночьи – в нежные цвета, дарили куклы, ему это нравилось…
– Девчонка, девчонка! – кричали соседские мальчишки при виде гулявшего с бонной на набережной с прижатой к груди любимой куклой смазливого княжонка.
– Дураки, – оборачивался он. – Я вас всех красивей. А вы на чучел похожи.
Он в самом деле был хорошенький: нежные черты лица, вьющиеся волосы до плеч, глаза небесной голубизны под пушистыми ресницами.
Первой его нянькой была немка, растившая до этого брата Коленьку, следом за ней старая матушкина гувернантка мадемуазель Версилова. Учиться он ленился. Зевал, смотрел в окно. Написал однажды, не слушая, что говорит учитель русского языка, письмо маменьке: «Ты, пожалуйста, не забудь мне привезти пони, ведь ты мне обещала, не правда ли? Я хотел бы, чтобы мой пони был таким: 1. Чтобы он был грациозным. 2. Чтобы он был коричневым. 3. Чтобы у него была грива черная и хвост. 4. Чтобы на четырех ногах были белые внизу пятна. Феликс».
Чтобы как-то подхлестнуть воспитанника, м-ль Версилова приглашала соучеников. Он продолжал на уроках зевать, задания учителей выполнял спустя рукава и, по словам беззаветно любившей его старой няньки, заразил дурным примером товарищей. В семь лет неплохо рисовал, пробовал писать стихи.
Идеалом маленького Феликса была матушка. Сама доброта, изящество, вкус. Умна, отзывчива, благородна. «Будьте скромны, – повторяла она ему и старшему брату. – Чем больше вам дано, тем более вы должны другим. Если в чем-то выше других, упаси вас Бог показать им это!»
Матушкины покои с окнами в сад на втором этаже, излучавшие, казалось бы, тепло ее души, были самыми его любимыми. Застать ее чаще всего можно было в малой гостиной под хрустальной люстрой или в соседней спальне. Он любил сидеть рядом, когда она наряжалась, выезжая в гости или на балы, примеряла с помощью горничных наряды и шляпки, перебирала с задумчивым видом на туалетном столике броши, перстни, ожерелья.
В парадной гостиной висел ее портрет. Художник написал ее, рано поседевшую, но оттого еще более прекрасную, в платье из серебристого газа с короткими рукавами «фонариком» и перекинутым через обнаженное плечо жемчужным ожерельем. Каким изумительным, кротко-волшебным было ее лицо, задумчивая нежность во взгляде! Когда в гостиной никого не было, он взбирался на кресло и целовал матушку в пышно сбитые напудренные волосы.
В отношениях с отцом теплоты не было. Ни у него, ни у Николеньки. Батюшка был добр, но в меру. Был занят по службе, надолго уезжал из дому. О жизни сыновей знал понаслышке, ни ему, ни брату не приходило в голову прибежать к нему в слезах, как к матушке в спальню, прижаться к груди, излить душу.
Семейные предания сохранили подробности знакомства родителей, их не укладывавшийся в привычные рамки союз. Отец матушки, князь Николай Юсупов, личность неординарная, с характером вельможи екатерининских времен, после болезни старшей дочери упорно торопил с замужеством любимицу Зинушку, уже тогда считавшуюся первой петербургской красавицей. Вся в отца, с независимым характером, давшая себе слово выйти только по любви, княжна отказывала одному за другим соискателям. Шло время, отец нервничал, явился очередной жених, наследник болгарского престола принц Баттенберг, сопровождал его скромный офицер из дворцовой свиты, в обязанность которого входило представить гостя и откланяться. Сопровождающий, однако, медлил, не сводил пылкого взгляда с разливавшей у стола чай очаровательной княжны, она коротко на него глянула – запели в небесах серебряные трубы, в отворенное окно влетел запыхавшийся Амур с натянутым луком, выпустил одну за другой стрелы – сердца молодых людей затрепетали, вспыхнули огнем: «он!»… «она!». Это была не ведавшая сомнений, не признававшая преград любовь с первого взгляда. Явившийся на другой день с визитом молодой офицер, назвавшийся графом Сумароковым-Эльстоном, бросился, едва она вошла в гостиную, на колени, сказал, что любит ее и просит соединить с ним судьбу. «Встаньте, граф, – сказала она, пылая лицом, – я согласна». Изумленный решением дочери князь, видевший ее уже царицей Болгарии, перечить желанию любимицы, однако, не стал, дал скрепя сердце согласие на брак…
Фамильная усадьба с обширным двором, доставшаяся в наследство матушке, день-деньской кишела людьми. Многочисленной прислугой, приехавшими погостить родственниками, приживалами, странниками, любителями попотчеваться задарма от княжеских щедрот – на всех хватало вина, горячих кушаний, посуды, столового серебра. Стол, по обыкновению, держали открытым: сколько едоков соберется к обеду, в точности не знали. Многие питавшиеся по нужде то в одном, то в другом достаточном доме, являлись к трапезе целыми семьями. Одна богатая старуха-домовладелица (он мысленно называл ее гусыней) ела принципиально только в гостях. Приезжала с опозданием, находила свободное кресло, хищно принюхивалась к кушаньям, говорила, косясь на соседей: «Волки сыты, теперь поем спокойно».
Милый родительский дом! Анфилады бесчисленных комнат, лестницы, переходы, таинственные закоулки, в которых хорошо и одновременно страшно прятаться во время игры в прятки. Настоящей пещерой Лейхтвейса был глубокий подвал с толстенными стенами, не боявшийся пожаров и наводнений. За глухими дверьми – сумеречные комнаты с запыленной мебелью, винные погреба, кладовые, заваленные коробками столового серебра и сервизов для званых вечеров, тщательно упакованные скульптуры и полотна, которым не нашлось места в галереях и залах дома. Бродя под гулкими сводами, он воображал себя Рыцарем печального образа из недавно прочитанного романа. В темницу его заманил и оставил на голодную смерть отвратительный и злобный соперник Самсон Карраско, а вызволит, конечно же, верный оруженосец Санчо Панса.