За день до полуночи
Шрифт:
– Я ничего не вижу, я ослеп! – закричал он. Уоллс подполз к нему.
Стрельба, похоже, стихла. Уоллс взял Уидерспуна под мышки и потащил назад. Он чувствовал себя глупеньким черномазым из старой кинокартины. И все-таки продолжал тащить напарника все дальше и дальше.
Постепенно к Уидерспуну возвращалось зрение. Он увидел перед собой потное лицо Уоллса.
– Я уже вижу.
– Парень, не стоит пялиться на эти игрушки, когда они взрываются.
– Скольких мы положили?
– Не знаю. Трудно сказать. В темноте все время кажется, что больше, чем на самом деле.
Некоторое время оба молчали. Уидерспун энергично дышал, набираясь сил. У него было такое чувство, что он мог бы проспать сейчас целых сто лет. Рядом с собой он ощущал запах Уоллса, напарник не обнаруживал никаких признаков волнения.
– Тебе что, нравится все это? – с удивлением спросил Уидерспун. Уоллс фыркнул.
– Де-ерьмо, – вымолвил он наконец, – возможность прихлопнуть белого? Да это просто праздник.
– Думаешь, с них хватит?
– Нет. С этих не хватит. Большинству белых хватило бы, но только не этим. Этим белым мальчикам на такое наплевать.
По шагам Фуонг поняла, что их не меньше пяти. Она слышала, как они торопливо пробирались вперед, тяжело дыша от тяжести снаряжения и спешки. Затем раздался первый взрыв, его вспышка отразилась от стен, осветила повороты и дошла до Фуонг, и только через полсекунды до нее долетела волна горячего, сухого воздуха. Послышались крики и стоны. Но затем она вновь услышала звук шагов, удивительно четких и направляющихся прямо к ней, потому что больше направляться им было некуда.
«Мама, они продолжают идти».
«Я слышу».
Их действия удивили Фуонг. Во время войны американцы почти всегда поворачивали назад, если несли потери. Во время боев на поверхности, начиная терять людей, американцы отходили и вызывали самолеты. Но в тоннели самолетов не вызовешь, поэтому они просто отступали. Сейчас же Фуонг слышала шаги, были они даже более решительными, чем раньше.
Не ожидавшая подобного, Фуонг повернулась, теперь ей уже стало страшно, она забиралась в тоннель все дальше и дальше.
«Быстрее, мама. Наверное, они нашли вторую гранату и обезвредили ее. Они движутся быстрее».
Фуонг спешила изо всех сил, тоннель сужался, установленные когда-то шахтерами стойки кончились, теперь он напоминал классический тоннель в Ку Чи, тесный и вонючий. Фуонг уже ползла вперед, нащупывая дорогу руками, она понимала, что заползла очень далеко и глубоко.
Через некоторое время она остановилась, повернулась и прислушалась. Шагов уже не было, Фуонг подумала, что она уже в безопасности.
«Я в безопасности?»
«Мама, будь осторожна. Надо подождать».
Фуонг затаилась. Время текло медленно.
«Мама, будь терпеливой. Нетерпение грозит смертью».
Что это? Запах? Сотрясение воздуха? Долетевшая откуда-то непонятная вспышка ментальной энергии? Или это просто к ней вернулись прежние темные инстинкты? Как бы там ни было, Фуонг знала, что она не одна.
Рука Фуонг потянулась к ремню. Она отстегнула нож и затаилась, вжавшись в стену. Молча и неподвижно лежала она в темноте вместе со своей дочерью. Фуонг хотелось забраться под землю и заглушить биение своего сердца. Ей показалось, что она услышала что-то опять, потом еще. Время тянулось медленно, Фуонг понятия не имела, сколько его уже прошло.
Она снова услышала это. Шаги мужчин с тяжелым снаряжением, но теперь они уже осторожно и с неохотой пробирались по сужающемуся тоннелю.
Фуонг могла представить их состояние, когда большой тоннель перешел в маленький и они вообразили себе, какой трудный и опасный путь им предстоит.
Западные люди не любят одиночества в темноте, где нельзя свободно двигаться, говорить или дотрагиваться друг до друга. Если их что-то и может остановить, так это страх перед тесным пространством и темнотой.
Послышались громкие голоса, они спорили между собой. Один голос звучал громче остальных, но Фуонг не могла разобрать искаженных звуков. Спор стал громче, а затем стих. Она услышала, как они уходят, звуки их шагов постепенно исчезли.
Фуонг уже собралась поползти вперед. Но не поползла.
«Подожди, мама. Если ты двинешься, то умрешь. Подожди. Подожди».
Темнота нависла над ней, как крышка гроба, ныло прижатое к острым камням бедро, начали болеть затекшие мускулы, в ушах стоял звон, онемело предплечье.
Все тело требовало движения.
Фуонг пыталась думать о своей деревне, когда еще не было войны. Деревня находилась в лесу Тхан Дьен рядом с местечком Бен Сак. У Фуонг была сестра и девять братьев. Ее отец со старым ружьем сражался против французов во Вьет Мине, а когда ружье совсем развалилось, в ход пошли бамбуковые копья. Когда-то их местечко было процветающим, там было много фруктовых деревьев и скота. Жизнь нельзя было назвать легкой, но они много трудились и жили вполне прилично.
Фуонг было пятнадцать, она помогала по хозяйству, когда на ее дом обрушились бомбы.
Фуонг вызывала в памяти то время, которое было для нее золотым, то есть время за несколько лет до бомбежки. Иногда она вспоминала о нем в тоннелях и собиралась рассказать обо всем своей дочери. «Наступит день, и мы будем жить под ярким солнцем, у всех будут фрукты и рис. Ты увидишь этот день, моя малышка». И тогда она любовно прижмет к себе свое дитя, чувствуя ее маленькое сердечко рядом с собственным, и споет ей колыбельную:
"Спокойной ночи, моя сладенькая,Утром наступит спокойствие.Спокойной ночи, доченька,Война скоро кончится.Спокойной ночи, моя сладенькая,Утром наступит…"