Чтение онлайн

— Брандуарди, — пояснил Пьетро, отследив братский взгляд на потолок. — Из Милана скрипач. Джованна слушает, ее новый кумир. Эта пластинка, между прочим, большую премию недавно получила. Детям нравится… Тебе мешает? Хочешь, попрошу, чтобы потише.

Марко проглотил жидкий огонь с запахом сухих листьев и подавил горький спазм в горле.

— Не надо. Пусть поет. Хорошая музыка.

— Это старая еврейская песенка. Переложение, — улыбнулся Пьетро. — Жуткая история про мышку за два сольди. Экзистенциализм в действии, я бы сказал. Малышня по десять раз в день требует включать… Впрочем, ну его. Ты расскажи лучше, что у тебя стряслось.

Под заботливо-проницательным взглядом Пьетро Марко чувствовал себя настоящим Пиноккио. Тем, кому нельзя лгать, иначе проклятый нос тут же выдаст. На самом деле старший и впрямь видел в нем перемены, которые от невнимательного Марко не утаивало даже зеркало в общем братском душе в Санта-Марии: огромные круги под глазами, осунувшийся вид, взгляд тусклый… Сегодня Марко опять плакал в перерыве между лекциями. Плакал навзрыд, как истеричная женщина, запершись в кабинке туалета и маскировки ради на полную мощность врубив воду из обоих кранов. За последний месяц это, можно сказать, вошло в привычку: три часа ходим и говорим, пятнадцать минут рыдаем, а чтобы не очень рыдать, пьем валерьянку с водой прямо из горлышка фляги: потом в глазах все двоится, но хотя бы можно досидеть до конца пары. И такая красотень каждый день. Стоит ли удивляться, что завалил английский. А еще, к крайнему изумлению лектора, отца Гильермо, почти что завалил библеистику («Вы не больны, Марко? Может быть, вам отдохнуть как следует? Будь это кто другой, поверил бы, что не готовился, но вас я просто не узнаю»…) Avvocato, вечный отличник, и представить не мог на самом деле, что творилось последний месяц с его младшим братом.

Тот самый апрель, когда Марко наконец осознал, почему же ему так плохо в течение… уже, пожалуй, полугода. Чем же он таким странным и отвратительным болен, что все, раньше приносившее радость, кажется хуже отравы. Почему «все мерзостно, что вижу я вокруг» (оптимист Марко не привык ненавидеть окружающий мир), какого витамина не хватает в организме, какая боль перехватывает горло, откуда накатывает ярость, мешающая молиться. Казалось бы, от понимания причины должно стать легче: но плохо ему было изумительно тем черным дождливым утром, когда он честно признался себе, что просто-напросто влюблен.

Влюблен по уши, влюбился дико, как никогда в жизни. Похоже, даже не влюбился: хуже того — упал в любовь, как говорят англичане. Вернее выражения не подобрать.

И простую эту истину Господь по Своей прекрасной привычке открыл ему во сне.

— на втором этаже все разворачивалась трагическая история про мышонка, вовлекая новых и новых участников. Собака задушила кошку; палка побила собаку; пламя сожгло палку… и все это тем же задушевным голосом, только громкость и жесткость нарастает, и все больше инструментов вступает в повествование. Скрипка, флейта, еще что-то… В общем, как в Товите: нет никого, кто избежал бы руки Его. Марко был рад песенке: она позволяла притвориться слушающим и избавляла от необходимости много говорить.

Марко и раньше видел, что называется, эротические сновидения. В подростковом возрасте так даже часто. Героиней их была не всегда знакомая девушка — иногда случались и вовсе безликие, а как-то раз — тема для отдельной исповеди — его собственная мать. Исповедник из того же Санта Мария Новелла, где Марко и Филиппо пели в юношеском церковном хоре, хорошо утешил парня, объяснив ему, что сны — это пена дня, а такие сны — еще и знак просыпающейся сексуальности, иногда вперемешку с искушениями лукавого, но в любом случае ничего особенно страшного и грешного в них нет. Они даже не всегда выдают истинные помыслы сновидца, а грех совершается при участии воли и разума, и куда важнее самого сна то, что ты после него чувствуешь и думаешь: хочешь ли по пробуждении отбросить виденное, как шелуху от ореха, или смакуешь его и мечтаешь воплотить на деле. Конечно же, ни о чем подобном Марко не мечтал — и поэтому успокоился, хотя до конца дня ему было маленько стыдно смотреть на маму.

Тут было другое дело. Герой подобного сна никогда еще не оказывался мужчиной — что там, Марко стошнило бы, скажи ему кто раньше о таком, а то и врезал бы без долгих разговоров: эту реакцию отлично тренирует в человеке наличие толпы старших братьев и кузенов. Колокол Санта-Марии, поднимающий на утреню, бился и гудел у него в голове, а он лежал с закрытыми глазами, изо всех сил сопротивляясь побудке, и настраивал мысль на шорох дождя за стеклом, чтобы еще немного оставаться там. Чудовищным и противоестественным образом — вместе с тем, кого, оказывается, Марко безумно хотел все это время и кого со дня вступления в Орден видел, считай, каждый день — если не в монастыре, то на лекциях.

Ничего особенного — в детских снах он заходил куда дальше, чем простое прикосновение обеих рук, — но и ни с чем не сравнимый крик всего тела, исходящего на любовь.

Подлый разум сопротивлялся пробуждению, зная, что когда проснется воля, ему не миновать порки. Воля окончательно пришла в себя после умывания, уже по дороге на хоры, и Марко затрясся, будто все кости его разом обратились в кисель. На хорах его обычное место — столько лет! — было напротив брата Гильермо, Гильермо Бенедетто Пальмы, все дни, кроме тех, когда Гильермо управлял хором на месте регента. Марко был слишком честен и не обделен умом, чтобы не признаться самому себе напротив алтаря: да, и еще раз да. По крайней мере последние полгода на этом месте он, оказывается, ловил каждое движение, каждое изменение голоса этого сорокалетнего брата из Рима, хрупкого и темного, умного и смешливого, отменной язвы, роскошного библеиста, Dr. Teol. Angelicum, рассказывающего на рекреациях анекдоты, преподающего им теперь уже Новый Завет.

«Посмотрите-ка, вон пидор идет».

«Этот парень в рясе — он голубой, потому и в монахи подался».

«Эй, пидорок, как дела? Ты у вас мужчина или женщина?»

Никто не мог знать, никто так не говорил, не оборачивался ему вслед по этой причине. Не мог так думать и Пьетро, разложивший по тарелкам салат: он просто смотрел сочувственно, хотел помочь младшему брату, волновался за него — и ничего не может быть глупее, чем смотреть на Пьетро как на врага. Ощущение, что мир тебе враг, — это от болезни, это ее симптом вместе с тем, другим, так что вместе с ним и подлежит лечению.

— Да не гляди так, будто я помираю, Пьетро. Все в порядке в общем-то. Просто… я вот почему к тебе: ты ведь по своим адвокатским делам, наверное, знаешь какого-нибудь хорошего врача?

— Психоаналитика? — то, что брат немедленно догадался, о каком враче речь, добавило остроты Марковой паранойе. — По адвокатским делам — не то что бы, у нас все больше психиатры для освидетельствования, сам понимаешь… (Марко, разглядывая виски на просвет, надеялся, что Пьетро не заметил его невольной реакции — «а что, разве есть какая-то разница»). — Но ты молодец, что спросил, у меня и правда есть врач на примете. Джованне посоветовала ее подруга, а она сама медик, зря не скажет. Ты, наверно, знаешь, что во время последней нашей беременности (он всегда так говорил — «нашей», и женщин это очень трогало) мы с Джованной были… в общем, между нами не все ладилось. Вот и нашли врача. Он по большей части с семейными парами работает, но и индивидуально тоже. Знаменитый дядька, может, ты даже слышал. Доктор Тито Спадолини. Юнгианец.