Чтение онлайн

— Но почему люди и боблины не знают о магии, если среди них всегда жили маги? — спросил я.

— Мне кажется, что ответ на этот вопрос ты знаешь лучше, чем я. Насколько я понял, маги перестали вмешиваться в дела простых смертных. Хорошо это или плохо — не мне судить. Из мифологизированной истории нашего мира я знаю, что маги были хорошими и плохими. Возможно, недостаток доброй магии — это неизбежная плата за избавления от злой магии.

Я решил задать не дававший мне покоя вопрос:

— Тогда почему боблины так реагируют на фразу: «Я иду во гневе своем»?

Мыстр слегка вздрогнул, но ответил:

— Есть слова, которые связаны с какими-то очень яркими образами. Можно не верить в силу магии, но сказки, которые всем нам рассказывают в детстве, навсегда запечатлеваются в нашем сознании. Кое-кто из непризнанных ученых утверждает даже, что некоторая часть информации передается на генном уровне. К примеру, подавляющее большинство людей испытывает страх, даже когда видит змею по телевизору. Причем раньше они никогда не сталкивались со змеями в природе и, тем более, никогда не подвергались их нападению. Так почему же при виде змеи на экране у людей учащается пульс и замирает дыхание? Вот примерно то же самое происходит с боблинами, когда они слышать слова: «Я иду…» Ну, в общем, те, которые ты так часто произносишь. Рассказы о магах давно превратились в детские сказки или в религиозные культы. Но их влияние на людей и боблинов не ослабело. Подсознательные воспоминания не смогла вытравить даже современная материалистическая наука, отвергающая все сверхъестественное, а, точнее, все, что не укладывается в ее узкие рамки.

— Значит, с этими словами связаны какие-то ужасные образы?

Боблин замялся:

— Вообще-то это не столько образы, сколько отражение наших потаенных страхов. Я уже говорил, что когда маги сошли с исторической сцены, их место заняли религиозные деятели: всякого рода пророки и проповедники. Древние знания стали основой для новых теологических построений. Возникли религии боблинов и религии людей. Они все больше и больше отличались друг от друга, так как постоянно переделывались и подстраивались под нужды правящих классов. Но в них сохранились и некоторые общие моменты. Так, например, почти в каждом религиозном учении говорится о конечности нашего мира. Утверждается, что мир будет разрушен, когда в нем не останется ни одного праведника. И тогда придет Судья…

— Судья? — я вспомнил, что именно так представила меня Цедария своим родителям.

— Да, Судья. На одном из ныне мертвых древнечеловеческих языков это имя звучит как…

— Калки?

— Совершенно верно. Но имя Калки ныне мало кому знакомо, тогда как о грядущем приходе Судьи слышали все, даже те, кто не верит ни в мифы, ни в нынешних богов. Судья придет… придет во гневе своем, чтобы наказать тех, кто погряз в грехах.

— Подождите-ка, — прервал я боблина. — Если в мире не останется НИ ОДНОГО праведника, то, значит, Судья накажет ВСЕХ?

— Вот тут начинается расхождение между религиями людей и боблинов. Боблинская религия настаивает именно на полном уничтожении всего мира. Люди создали более щадящую версию конца света. Согласно ей, Судья явится, чтобы наказать многих грешников и наградить избранных праведников. Его приход не означает абсолютного конца. Судья очистит мир, чтобы оставшиеся в нем праведники насладились всеми возможными благами и удовольствиями. Причем, разумеется, религиозные деятели утверждают, что спасутся лишь те, кто исповедует их единственно верное учение.

Алевтина сказала:

— Люди не так страшатся явления Судьи, потому что в их священном писании сказано: «Тот, кто знает за собой грехи, испытывает ужас, понимая, что пришел их палач. Тот, кто ведет жизнь праведную, радуется, видя, что явился заступник и защитник». А кто же считает себя грешником? Даже воры и убийцы, согласно доктрине человеческой религии, могут получить прощение грехов, если будут жертвовать деньги и ценности на церкви и храмы. Достаточно включить телевизор в какой-нибудь религиозный праздник, и в первых рядах молящихся обязательно увидишь главарей преступных группировок и членов Колосского правительства. Если самые главные преступники не считают себя грешниками, то что тогда говорить о более мелких правонарушителях?

Мыстр усмехнулся:

— Да, человеческая религия более терпима и не так бескомпромиссна. Кроме того, люди в большинстве своем далеко не так религиозны, как боблины. А в Колоссии, к тому же, семьдесят лет господства Уравнительной церкви, вообще, извратили понятия «греха» и «праведности».

— А во что верят оборотни? — спросил я.

Этот простой вопрос заставил родителей Цедарии заметно побледнеть. Справившись с волнением, Мыстр произнес:

— Не надо лишний раз упоминать об оборотнях.

— Но почему? Насколько я знаю, в современном мире оборотни имеют равные права с людьми и боблинами.

— Да, это так. История людей и боблинов тесно переплетена с историей оборотней. И в мифах они упоминаются довольно часто. Но тем не менее мы не любим о них говорить. Это не страх, это… как бы это назвать…

— Гадливость, — подсказала Алевтина. — Я бы назвала это гадливостью.

— Совершенно точное определение! — радостно согласился Мыстр. — Мы очень мало знаем об оборотнях. Долгое время люди и боблины уничтожали оборотней без жалости и сомнений. Оборотней боялись и ненавидели. А с точки зрения существ, называющих себя «разумными», это вполне достаточные основания для преследований и убийств.

Я подумал, что примерно так же истребители магов относятся ко мне. И оборотни помогают моим врагам, хотя, казалось бы, у нас имеется столько причин для сотрудничества. Но тут я вспомнил белесые трупы оборотней, когда они принимали свой естественный облик, и невольно передернул плечами, избавляясь от холодных мурашек, пробежавших по позвоночнику. Алевтина очень верно назвала это чувство «гадливостью». Я скорее поцеловал бы лягушку из болота, чем вступил бы с оборотнем в разговор. Но имел ли я право на подобное отношение к таким же, как и я, разумным существам? Конечно, они выглядели крайне неприятно и обладали недоступными мне способностями, но и сам я с точки зрения обычных людей и боблинов, скорее всего, казался чудовищем (не зря же это слово происходит от слова «чудо»). Я решил, что мне надо избавиться от многих предубеждений и заблуждений, которые могли помешать мне познать объективную истину.

Наверное, мою задумчивость Мыстр и Алевтина приняли за дремоту. А, возможно, они сами давно хотели спать и потому искали повод, чтобы закончить затянувшуюся беседу.

— Уже второй час ночи, — посмотрела на часы Алевтина. — Давайте-ка ложиться спать!

Я решил, что это вполне недвусмысленный намек, и поднялся с кресла:

— Да, мне пора.

— Куда же ты пойдешь?

— Ну, найду какую-нибудь пустую квартиру…

Алевтина быстро заговорила, стремясь меня убедить:

— Нет, мы не можем тебя вот так просто отпустить! Оставайся у нас! Ведь ты говорил, что Наул Назель появится только завтра вечером. Ты мог бы провести этот день у нас. У нас много книг. Я уверена, что они будут тебе очень интересны.