Чтение онлайн

Вот, любезный читатель, три истории, далеко отстоящие одна от другой во времени и пространстве, относящиеся и до разных предметов, но все же имеющие общую, объединяющую их основу.

А суть ее такова, что и до Архимеда великое множество людей погружалось в воду, и они так же, как и Архимед, видели, что уровень воды от этого изменяется, и еще большее число людей видели, как и Ньютон, как падают с ветки яблоки, и сотни тысяч слышали тот же крик стекольщика, какой услышал Фурье, но разница между этими тремя и всеми остальными состояла в том, что они первыми задумались над причиной вообще–то более чем тривиальных событий, происходящих перед их глазами. И главное — попытались объяснить их.

И еще: совсем не случайно, что именно Архимед, Ньютон и Фурье сделали такие. открытия — их ум был подготовлен к тому, чтобы сделать это.

Неустанной работой мысли в заданном направлении Добился разрешения задачи и Миша Кутузов — и в этом он уподобился Архимеду и Ньютону.

Миша учился всему с любовью и интересом. Решение задачи открыло ему, что хотя собственные усилия значат весьма много, но основой успеха является все же то, что знал он законы физические, кои поднесли ему учителя его — Картмазов и Вельяшев.

Когда Иван Андреевич похвалил его за удавшееся решение задачи с двумя шарами, Миша сказал:

— Мню я, господин капитан, что никогда не решил бы оной, если б не знал двух законов — сохранения количества движения и сохранения энергии.

— Что ж, — ответил Вельяшев, — Исаак Невтон заметил как–то, что если и удалось ему взглянуть вперед далее других, то только оттого, что сам он стоял на плечах великих. Так и ты, Миша, тоже оперся об их плечи.

Из преподавателей школы особо отличал Миша и молодого инженер–прапорщика Козельского. Миша быстро сошелся с Козельским, преподававшим немецкий язык и философию, и иногда после занятий забегал в комнатку к прапорщику — сначала чтобы спросить что–либо непонятное из немецкого или из латыни, которую Козельский тоже хорошо знал, а потом и просто так — поговорить по душам.

Однажды Козельский стал рассказывать о своей жизни, впервые попросту называя кадета Голенищева — Ку–тузова Мишей. Оказалось, что Яков Павлович Козельский был ровесником Ивана Логиновича Голенищева — Кутузова и едва ли уступал ему в знаниях.

Он происходил из небогатой казацкой семьи, жившей в местечке Келеберда на Полтавщине. Отец его — простой казак — погиб в войне с турками, и Яша Козельский с детства хлебнул и нужды и горя. Светских учебных заведений на Украине не было, и Козельскому пришлось идти в Киевскую духовную академию.

— Мне, Миша, — говорил Козельский, — довелось учиться не в кадетском корпусе, где только благородные отпрыски к наукам допускаются, а сначала в духовной академии и только потом в гимназии и университете при нашей Петербургской Академии де сьянс. Там, в отличие от кадетских корпусов, учатся люди и подлого звания — солдатские дети, сыновья ремесленных и фабричных и даже крепостные. Хотя крепостных весьма мало. Но не много и благородных, ибо для них гораздо лучшие училища учинены — и военные и статские.

И хотя гимназистам из шляхетства велено было сидеть за отдельным столом, а незнатных отцов детям приказано было особливо ютиться, только все сие осталось на бумаге, ибо нерадивых секли розгами, невзирая на происхождение, и руководствовались правилом, что тот гимназист или студент почтеннее, кто больше знает, а чей он сын — в том нужды нет.

В гимназии учился Козельский на своем копеечном коште и постоянно голодал. Было ему тогда 22 года, среди гимназистов выглядел он великовозрастным дядей, и потому пришлось Якову Павловичу в два года завершить гимназический курс и перейти для дальнейшего обучения в академический университет.

Еще через два года он окончил и это заведение и в 1757 году поступил на службу инженер–прапорщиком в Инженерную школу, где и стал преподавать сначала алгебру, механику и гидравлику, а потом уже и все прочее.

Шувалов повелел молодому преподавателю составить для воспитанников корпуса еще один учебник арифметики, что Яков Павлович и сделал через несколько лет, а в то время, когда Миша Кутузов познакомился с ним, Козельский увлечен был и историей, и механикой, и фортификацией, но более всего любомудрием, сиречь философией.

Когда Миша приходил к нему, то видел его занятым сочинением одной из нескольких книг. Он то писал «Арифметические предложения для употребления обучающегося в Артиллерийском и Инженерном шляхет–ном кадетском корпусе благородного юношества», то «Механические предложения» для того же самого «благородного юношества», то переводил с латыни «Начальные основания фортификации, сочиненные господином профессором Христианом Вольфом», то читал какую–нибудь философскую книгу, с тем же непременным пером в руках, ибо не только читал, но и обязательно что–либо из книги выписывал. А однажды Козельский показал своему гостю пачку листов, и на самом верхнем Миша прочел:

«Возмущение против Венеции. Трагедия, сочиненная господином Отваем, а с немецкого языка на российский переведена Артиллерийского и Инженерного шляхетного корпуса поручиком Яковом Козельским». В свет перевод вышел через четыре года, но тем более трогательным было для Миши такое ему доверие.

— Пиеса сия чем привлекла меня? — вопрошал его Козельский, волнуясь. — В ней — свободолюбивые граждане венецианские поднимают бунт против тиранов–сенаторов. И оттого что сердце мое целиком принадлежит им — свободолюбивым и благородным, я и изобразил их гордыми, честными, храбрыми. А противных им тиранов, напротив, обрисовал низкими тварями, трусливыми и вероломными, кои, только появившись на сцене, тут же пожнут ненависть и презрение собравшихся в театре смотрителей.

И Козельский, отыскав наиболее подходящий для иллюстрации фрагмент, читал громко, торжественно, рубя воздух рукой:

— «Мог ли бы я сносить, чтоб сие сильное государство под игом сенаторским воздыхало? Чтоб судьи толковали законы по своей воле? Чтоб негодный тунеядец пользовался плодами, которые собирали мои руки?»

Миша отчетливо понимал, о какой такой «Венеции» ведет речь бесстрашный поручик, но делал вид, что принимает пиесу за чистую монету, и лишь румянец на щеках да блеск очей выдавали его восторг и волнение.