За пять минут до
Шрифт:
Вот такая простая биография. Если вкратце и не обо всем…
Сильно вдаваться в прошлое я не стал, но великого тезку не скрыл от попутчиков. Заодно сообщил, что друзья обычно не заморачиваются рычащим именем Альберт, а называют меня короче – Алик. Враги зовут по-другому, чаще всего «Верная смерть».
В зеркале заднего вида я заметил, как Ева опять слегка улыбнулась, обозначив симпатичные ямочки на щеках.
– Очень литературно, – одобрил с переднего сиденья Толик. – Это из какого рассказа?
– В смысле?
– Ведь вы же писатель, да? Это цитата?
– Цитата, да. Из рассказа, – сознался я. – Не из моего.
Толик удовлетворенно кивнул.
Тоже интересный типаж. Не так бросается в глаза, как веселый Жора, но в его невозмутимости проглядывает явный фатализм ветерана, привыкшего не заглядывать вперед дальше очередной атаки. Он, похоже, в отличие от Багра, свою пайку жевал в казарме, а не в бараке.
Машина тем временем выбралась из Москвы. Я смотрел, как за окнами машины мелькают поля, перелески, дома и домики. Быстро мелькали. Ева и в более цивилизованных местах не слишком придерживалась ограничений скорости, а на трассе с небольшим движением вообще разошлась, летела за сто пятьдесят.
Водила она совсем по-мужски – мгновенно набирала скорость, резко притормаживала и обгоняла без колебаний. Пару-тройку раз мы проскочили мимо гаишников. Те явно обращали внимание на резвый джип, но, присмотревшись, волшебными полосатыми палочками не размахивали.
Все-таки хитрые номера… Кого же она мне напоминает? И что, интересно, связывает красивую птицу Еву и двух таких явных орлов, как Багор и Толик? – неторопливо размышлял я. Можно предположить самое простое, что обычно связывает мужчин и женщин, но не похоже. Интим между людьми всегда заметен, здесь его нет. Ева держала себя с парнями… можно сказать, в повелительном наклонении. Как атаманша.
Охранники, приставленные крутым мужем? Нет, сомнительно… Если присмотреться, проскакивают между ними чуть заметные искры сообщничества… Да еще бандиты с утра вместо завтрака, которые тоже здесь с какого-то бока…
Я не ошибся, за плечами у немногословного Толика действительно была армия – два года срочной и пять лет по контракту в роте разведки десантно-штурмовой бригады.
Прошел огонь и воду, и горячие точки, но медных труб так и не выслужил – его слова. Уволился по ранению.
В отношении смешливого Жоры я тоже оказался прав – он свои университеты постигал за колючей проволокой. Как он сам рассказал – по молодости да по глупости бакланил на улицах в компании пацанов и сел на четыре года за разбойное нападение. После тюремных университетов подался в рэкет. Дорос в группировке замоскворецких до бригадира и только тогда понял, что живет неправильно. Завязал жизнь в новый узел.
Все это ребята мне поведали, когда мы отмахали первую сотню км от Москвы и остановились перекусить в придорожном кафе. Словно представились, болтая вроде бы ни о чем. Я тоже рассказал новым знакомым несколько анекдотов из своей жизни, помянул даже неудержимо пьющего Голопятько. Только Евгения-Ева ничего о себе не рассказывала, внимательно поглядывая на меня и на остальных круглыми, всегда будто чуть изумленными глазами Мицкель…
Ну да, когда мы вышли из машины перед кафе и я наконец увидел Еву не со спины и не в зеркале заднего вида, то вздрогнул невольно. Эти темные глаза, эти острые черты лица, немаленький нос клювиком, тонкая фигура с намеком на подростковую угловатость… Даже привычка в задумчивости теребить пухлую нижнюю губу – ее, Мицкель.
Она сразу почувствовала мой взгляд, глянула в ответ вопросительно. Я первый отвел глаза. Спросил у Багра что-то незначительное, ненужными фразами маскируя собственное смущение.
Очень похожа, очень! Наваждение!
Только я уже давно не Енрик… Я мысленно встряхнулся.
В кафе, стилизованном под бревенчатую избу и ею же являющимся, мы оказались единственными посетителями. Хотя на скорость обслуживания это не повлияло. Пухлая официантка в малиновом халате с желтыми ромашками несла нам кофе, яичницу и пирожки мучительно долго и трудно. Несколько раз нерешительно выглядывала из-за кухонной двери и снова пряталась, словно там, за дверью, забирала последнее изо рта голодных детей.
Далеко от Москвы, другой ритм жизни, соглашались мы, стараясь не раздражаться на ожидание. Может, так и надо – тихо, неспешно, практически не приходя в сознание?
– Знаете, Альберт Петрович, Николаю Николаевичу очень нравились ваши книги, – вдруг сказала Ева.
– Теперь знаю, – подтвердил я. – А какому Николаю Николаевичу?
Пусть я не Енрик, но смотреть на лицо Мицкель было приятно, сознаюсь.
– Да Скворцову же.
– Ага… (Вот привязалось нотариальное глубокомыслие!) Вы с ним были знакомы?
– Немного. Скальск – город маленький, там все со всеми знакомы, – прозвучало уклончиво.
– Вы там живете? – спросил я довольно глупо.
– Нет, живу я в Москве, – усмехнулась Ева. – В Скальске у нас дела. Небольшие.
Багор и Толик подтверждающе покивали. Дела, дела, у кого их нет, этих бесконечных дел.
Я отхлебнул кофе с привкусом автомата.
– Странная история с этим наследством… – сказал я.
– Ваше «Утро фараона» Николаю Николаевичу особенно нравилось, – невозмутимо продолжила Ева. – Он три раза его перечитывал. Говорил, что именно этот роман помог ему разобраться в некоторых особенностях кастовых взаимоотношений той эпохи.
– Да, египтяне делились на касты по профессиям… Мне самому показалось, что роман получился, – не смог удержаться я. Как большинство авторов, я слишком легко расслаблялся, когда начинали гладить по шерстке.
– Николай Николаевич говорил, автор как будто видел своими глазами то, о чем пишет. Бытовые детали – выше всяких похвал.
– Творчество, знаете ли, это озарение особого рода… Скольжение между вымыслом и реальностью, где единственные путеводные нити – сюжет и стиль, а критерий – собственное чувство меры. – Я глянул на собеседников с пронзительностью живого классика. – Что же касается наследства…