За рубежом
Шрифт:
– Mais le "pripevaioutchi" – e'est justemont се gue j'ai voulu dire! La "katorga" et le "pripevaioutchi"… [89]
– Совершенно два различных понятия, любезный господин де ЛабулИ. Значение слова "каторга" я сейчас имел честь объяснять вам; что же касается до слова "припеваючи" – это то самое, об чем вы, французы, в романсах поете: aimons, dansons et… chantons! [90]
– Благодарю вас. Но, во всяком случае, моя мысль, в существе, верна: вы, русские, уже тем одним счастливы, что видите перед собой прочное положение вещей. Каторга так каторга, припеваючи так припеваючи. А вот беда, как ни каторги, ни припеваючи – ничего в волнах не видно!
89
Но «припеваючи» – это именно то, что я хотел сказать! «Каторга» и «припеваючи»…
90
давайте любить, танцевать и… петь!
– ЛабулИ! да неужто у вас до того дошло?
– Пхе!
– Прошу вас, объясните вашу мысль!
– Очень просто. Ни один француз, ложась на ночь спать, не может сказать себе с уверенностью, что завтра утром он не будет в числе прочих расстрелян!
– Что ж! по-моему, это спасительный страх – и ничего больше!
– Oh! pardon… [91]
– Послушайте, мой друг! Вы, французы, народ легкомысленный. Надо же вашему начальству хоть какое-нибудь средство иметь, чтоб нейтрализовать это легкомыслие!
91
Ах! извините…
– В существе, я, разумеется, с вами согласен, но…
– Без "но", ЛабулИ! и будем говорить по душе. Вы жалуетесь, что вас каждочасно могут в числе прочих расстрелять. Прекрасно. Но допустим даже, что ваши опасения сбудутся, все-таки вы должны согласиться, что это расстреляние произойдет не иначе, как с разрешения Мак-Магона. А нуте, скажите-ка по совести: ужели Мак-Магон решится на такую крайнюю меру, если вы сами не заслужите ее вашим неблагонадежным поведением?
ЛабулИ, вместо ответа, поник головой.
– Вы не отвечаете? очень рад! Будемте продолжать. Я рассуждаю так: Мак-Магон – бесспорно добрый человек, но ведь он не ангел! Каждый божий день, чуть не каждый час, во всех газетах ему дают косвенным образом понять, что он дурак!!! – разве это естественно? Нет, как хотите, а когда-нибудь он рассердится, и тогда…
– И прекрасно сделает!
– Очень рад, что вы пришли к таковому здравому заключению. Но слушайте, что будет дальше. У нас, в России, если вы лично ничего не сделали, то вам говорят: живи припеваючи! у вас же, во Франции, за то же самое вы неожиданно, в числе прочих, попадаете на каторгу! Понимаете ли вы теперь, как глубоко различны понятия, выражаемые этими двумя словами, и в какой степени наше отечество ушло вперед… Ах, ЛабулИ, ЛабулИ!
Я высказал это довольно строго, но, чтоб не смутить моего собеседника окончательно, сейчас же смягчил свой приговор, сказав:
– А не выпить ли нам еще бутылочку? на мой счет… а?
– С удовольствием! – поспешил согласиться он и, взяв со стола опорожненную бутылку, посмотрел через нее на свет и сказал: – Пусто!
Принесли другую бутылку. ЛабулИ налил стакан и сейчас же выпил.
– Скажите, ЛабулИ, ведь вы клерикал? – начал я.
– То есть, как вам сказать…
Он что-то пробормотал, потом покраснел и начал смотреть в окошко. Ужасно эти буржуа не любят, когда их в упор называют клерикалами.
– Впрочем, я думаю, что вы больше по части служителей алтаря прохаживаетесь? их преимущественно протежируете? – продолжал я допрос.
– То есть, как вам сказать! Конечно, служители алтаря… Алтаря! mais, j'espere que c'est assez crane? [92]
– А бога… любите?
ЛабулИ вновь поник головой.
– И бога надобно любить, ЛабулИ! служителей алтаря надо любить ради управы благочиния, а бога – для него самого!
Но он угрюмо молчал.
– Бог – он царь небесный! так-то, ЛабулИ!
92
однако я надеюсь, что это достаточно смело?
Но он и на это не отвечал. Однако я видел, что в душе он уже раскаивается, а потому, дабы не отягощать его дальнейшим испытанием на эту тему, хлопнул его по колену и воскликнул:
– А вот я и еще одну проруху за вами заметил. Давеча, как мы в вагоне ехали, все вы, французы, об конституции поминали… А по-моему, это пустое дело.
– Saperlotte! [93]
– Знаю я, что вам, французам, трудно без конституции обойтись! Уж коли бог послал крест, так надо его с терпением нести… ну, и несите, бог с вами! А все-таки язычок-то попридержать не худо!
93
Черт возьми!
– Да, но согласитесь, что трудно избежать в разговоре слова "конституция", если речь идет именно о том, что оно выражает? А у нас с семьсот восемьдесят девятого года…
– Знаю и это. Но у нас мы говорим так: иллюзии – и кончен бал. Скажите, ЛабулИ, которое из этих двух слов, по вашему мнению, выражает более широкое понятие?
Это открытие так поразило ЛабулИ, что он даже схватился за бока от восторга.
– Иллюзии… ха-ха! – захлебывался он, – и притом в особенности ежели… illusions perdues… [94] xa-xa! 32
94
утраченные иллюзии
– Вот то-то и есть. Вы об нас, русских, думаете: северные медведи! а у нас между тем терминология…
– Но знаете ли вы, что это изумительно! то есть изумительно верно и хорошо!
– А я об чем же говорю! Я говорю: нужда заставит и калачи есть… 33
– Это еще что такое?
– Очень просто. При обыкновенных условиях жизни, когда человек всем доволен, он удовлетворяется и мякинным хлебом; но когда его пристигнет нужда, то он становится изобретательным и в награду за эту изобретательность получает возможность есть калачи.
– Продолжайте, прошу вас. Я весь внимание.
– Итак, продолжаю. Очень часто мы, русские, позволяем себе говорить… ну, самые, так сказать, непозволительные вещи! Такие вещи, что ни в каком благоустроенном государстве стерпеть невозможно. Ну, разумеется, подлавливают нас, подстерегают – и никак ни изловить, ни подстеречь не могут! А отчего? – оттого, господин сенатор, что нужда заставила нас калачи есть!
– Изумительно!
– А вы, французы, – зудите. Заладите одно, да и твердите на всех перекрестках. Разве это приятно? Возьмем хоть бы Мак-Магона, – разве ему приятно, что вы ему через час по ложке конституцией в нос тычете? Ангел – и тот сбесится!