Чтение онлайн

— А я з ным давно не здоровкаюсь и не буду, пока не помру. Поганый вин, злый. Як таких людей только земля носит...

Как-то летом мы с Гришкой Рогозным пошли за околок складывать в копны сено, накошенное нашими матерями еще с вечера. Закончив работу, положили под копной грабли и вилы и подались в лесочек. Через некоторое время услышали тарахтенье трашпана. Мы умели узнавать по стуку колес любую колхозную бричку, каждую арбу и бестарку. Сейчас мы точно определили: тарахтит трашпан председателя колхоза. Гришка вскарабкался на самую высокую березу, глянул за лесок и сообщил мне: «На председателевом трашпане едет Груздев, сюда, с вилами. Наверное, за своим сеном, он рядом где-то косил. Может, нас домой возьмет... Вот бы!..»

И мы стали выбираться из леска. Стука колес уже не было слышно. Фыркала лошадь, да сухо вздыхало сено, укладываемое на трашпан. Когда мы выбрались на опушку, глазам не поверили: Груздев накладывал только что сметанное нами сено. Мы переглянулись. Подойти поближе и сказать: «Это наше»! — не хватило смелости, даже стыдно было. Прячась за кустами ракитника, подползли совсем близко. Нет никакой ошибки: Груздев брал наши копны, которые находились рядом с выкошенной им поляной. Его сено было еще не сметано и лежало в валках. Гришка не выдержал и, ломая в руках сухую ракитину, всхлипнул от обиды. Лошадь сделала уши торчком и насторожилась. Мы стали переползать за другой куст, под нашими коленками затрещали сухие ветки. Лошадь вдруг рванула с места и помчалась к дороге. Груздев, прихрамывая, но без костылей, бросился за нею. «Тпру, Зорька! Тпру!» — кричал он. Лошадь замедлила бег и остановилась. Груздев взял ее под уздцы, несколько раз пнул и повернул обратно, к нашим копнам. Мы с Гришкой переглянулись. Не сговариваясь, поднялись, вышли из кустов и в один голос выпалили: «Не трогайте сено! Это наше!»

— Что вы говорите? Неужели?! Как это я ошибся... — притворно удивился кладовщик. Мы заметили, как он побледнел, а нос его еще больше заострился.

Помню и другое. Как только сходил снег, мы, ребята, с мешочками отправлялись на поля за колосками, которые оставались не убранными с осени. Разве все уберешь, если в колхозе было всего два колесных трактора и один комбайн, да и во время уборочной они день работали, а по три ремонтировались. Вот на такие поля мы и ходили весной. Принесешь колосков — ржаных, просяных, — высушат их, вымнут, вот тебе — лепешки или каша. Хоть зерно и подмороженное, а с молоком сварят кашу — ешь не наешься!

На полях еще стояла вода, но нам уже не терпелось пойти за колосками: надоело сидеть на картошке всю зиму, да и ее к весне было не вволю. В одно воскресенье с десяток мальчишек и девчонок пошли на просяное поле. Метелки проса всплыли наверх, а корни еще крепко держались в мерзлой земле. Крепкие стебли, когда мы их выдергивали, больно врезались в окоченевшие пальцы. От холода боль была сильнее и долго не проходила. Мокрые метелки складывали в мешочки, привязанные за спиной. Вода стекала с проса, просачивалась через мешок, пропитывала одежду — хоть выжимай.

Перед обедом вышли с поля на дорогу, на ходу стали просыхать и согреваться. Было весело: мы знали, как ждут нас дома, уже чувствовали вкус и запах пшенной каши. Возле колхозной кладовой встретил нас Груздев и загородил дорогу, широко расставив руки. Глядя косыми глазами на кончик своего носа и одновременно на нас, он скомандовал:

— А ну, заворачивай в кладовую по одному, покуда милиционера не вызвал!..

Броситься бы нам врассыпную, но никому и в голову не пришло: а вдруг да и вправду милиционера вызовет!..

В углу кладовой мы вытряхнули просо из мешочков в одну кучу и, оглядываясь на нее, нехотя стали выходить. В наших сердцах кипела обида на этого злого человека. И еще мы чувствовали большую усталость и голод. Не разговаривая между собой, не глядя друг другу в глаза, разошлись по домам.

Вся деревня удивилась поступку Груздева. Мой одноклассник Ленька Думов, вернувшись домой, рассказал о случившемся своему брату Николаю, который приехал на побывку. Николай тотчас же, не сказав ни слова, вышел из дому и направился в сторону кладовой. Никто не знал, что там произошло, видели только, как Груздев выскочил из кладовой и запрыгал по улице, говоря:

— Ты ответишь за это! Я жаловаться буду!

В тот же день Николай уезжал на фронт заменить погибшего отца. По пути заехал в Тавричанку и зашел в райком партии. Назавтра в Байдановку прибыл представитель из района и распорядился вернуть нам колоски. Но когда мы пришли в кладовую, то увидели, что от пышных метелок остались жиденькие стебельки, и те были разбросаны по всей кладовой. Это «поработали» крысы...

Вот какой человек Митька Груздев.

— А что-то завтра будет? — спрашивала себя каждая байдановская женщина, ложась спать. Позавчера похоронную принесли в хату Ольги Думихи, вчера сразу две семьи осиротели — Марфы Крюковой и Насти Яганки. Сегодня никому не было. А завтра? Кому завтра голосить, глядя на растерянную детвору, кому неволить сердце, чтобы оно смирилось с тем, что где-то навеки замолкло другое сердце. И как поверить бумажке? Ведь бывали случаи, что после похоронной приходили письма от тех, кого уже оплакали. Нет, уж лучше пусть бумажка сообщит, что такой-то пропал без вести, чем: «Погиб смертью храбрых в бою под...» Где только не похоронены байдановские мужики и парни. Кажется, и деревня-то в сорок с небольшим дворов, пылинка в неохватных и неоглядных пространствах России, а приходили в Байдановку письма из-под Орла и Можайска, из-под Бобруйска и Ленинграда... Маленькая Байдановка, а вот как широко заслонила Россию своими солдатами!

В эту горькую годину какой бабе не хотелось обнадежить сердце, хоть чем-нибудь светлинку в душу поселить. Оно тогда и работается легче, и сны снятся хорошие. А где тот пророк всезнающий, чтоб наперед мог каждой сказать, что ее ждет. Нет такого пророка, это хорошо понимали солдатки и не верили ни в какие предсказания. А все-таки для успокоения души иногда гадали. Гадали на чем только придется: и на картах, и на зеркалах, и даже на блюдцах. Сойдутся у Марфы Алдошихи три-четыре женщины, посидят, а потом, будто между прочим, какая-нибудь намекнет:

— Что-то сон мне поганый сегодня приснился...

— Поворожить, что ли? — спрашивает Марфа.

— Та так, трошки...

— Твой-то, кажись, бубновый?

— А кто его знает, какой он... Русый он у меня, — отвечает солдатка. — Не знаю, как там на карты перевести... Русый он.

Марфа никогда никого не убеждала, что может правду угадывать, никто и не пытался проверять ее. Погадает она той, которая просит, а через час бабы уже и забудут, что нагадала Марфа.

Зная о горькой нужде женщин, в деревне стали появляться захожие гадалки, которые ворожили и на «планетах» — самодельных рисунках, и на бобах, и на воде. Нередко ходили женщины с морскими свинками. Даст байдановская баба гадалке масла сливочного, а за это свинка выдернет из стопки листочек, какой попадется. А на нем написано что-нибудь, вроде: «Вам скоро придет бумага от близкого вам человека...» или: «Если вы благополучно проживете этот год, то будете щастливы до самой старости...» Я однажды видел такую свинку. Честное слово, тогда мне этот зверек показался необычным. Тревожным огнем посверкивали глазки. Да и от слов, написанных на квадратном листочке, веяло каким-то колдовством.