Забвение
Шрифт:
— Кто ж его знает. Скрутило — и конец.
— Одним паршивцем меньше! — рассмеялся лесник.
Обаля поднял на него глаза, вспыхнувшие на мгновение странным желтым огоньком.
— Есть у тебя еще дети?
— Нет, вельможный пан, один он у меня был… один.
Видно, в эту минуту сердце у него разрывалось от горя, с таким усилием произнес он эти слова. Подперев рукою подбородок, он расставил ноги и глядел с безумной тоской, тупым, подобным живой ране, взглядом. Глядел, глядел и вдруг вцепился рукой в свои космы и дернул их изо всей силы.
Через минуту он был уже по — прежнему спокоен и холоден; с выражением тупой озабоченности в глазах он вынес из угла козлы, топор, скобель, пилку, плотничий шнур, разведенную в черепке морилку и собрался сколачивать гроб.
— Помогли бы, что ли, Игнаций… — просительно произнес он, обращаясь к леснику.
— Пошел вон, дурак! Делать мне нечего, что ли? Расскажи-ка лучше пану, как вы рожь лущили. Ведь вот собачье отродье, перед новью, к примеру как нынче, отправляются в поле и на рассвете лущат неспелые зерна. А как наберут дерюжку, шасть в хату и варят из них похлебку.
— За сегодняшнюю кражу я, так и знай, жалобу на тебя подам. Но если хочешь, можно кончить миром…
— Так уж лучше я, вельможный пан, отработаю…
— Э — э… На отработку я не согласен. Дашь четыре рубля и рубль на костел, а нет — пойдешь в тюрьму. Подумай до утра, а нет, так я завтра жалобу подам. Будь здоров, мой милый Обаля.
Мы вышли. Пан Альфред быстро миновал двор и вышел на дорогу; я задержался у ворот, чтобы послушать, что станет говорить мужику Лялевич, который задержался на минуту в риге. Выглянув оттуда и увидев, что пан Альфред далеко, он повернулся к Обале и быстро зашептал:
— Не бойтесь ничего, Виицентий… я его уломаю… —
ничего не бойтесь… Я забегу к вам с рубанком, и мы с вами на славу выстрогаем гробик, пусть только уйдут домой эти собаки. Я забегу к вам, забегу…
Он выбежал из риги и, догнав помещика, стал доказывать ему, что Обалю надо было бы непременно наказать, но ведь у него всего добра два морга сыпучего песку, так для него тюрьма наказанием не будет. Отъявленным вором станет, и только.
— Посмотрим, посмотрим, а впрочем, отвяжись… — закончил, наконец, пан Альфред и приказал леснику идти вперед.
Вскоре по трухлявым доскам гати мы вышли на большую плотину к озеру, которое раскинулось десятка на полтора моргов. Там нас оглушил внезапно неописуемый птичий гомон. Жалобно пищат в тростниках скворцы; кричат водяные курочки; посвистывают бекасы, ухают выпи; крякают невидимые стаи уток; грустно подпевают им чайки; плавно взмахивая крыльями, парят кулики; стучат клювами о ветви ольхи сорокопуты, а высоко на ветвях сосен, отвратительно каркая, обучают своих детей матери — вороны.
Было решено, что я останусь на плотине, чтобы стрелять уток «в лет». Пан Альфред и Лялевич, обогнув пруд, скрылись из виду.
Мне казалось, что силы меня покидают. Я лег на землю, твердо решив не подниматься, даже если бы случилось землетрясение или мимо проехал экипаж с прелестными дамами. Мне хотелось, лежа на спине, смотреть на небо, на качающиеся верхушки сосен и ольх, смотреть, как посреди озера кипит вода и волны с пеной на гребне бегут к берегу, чтобы обрызгать подобные саблям стебли аира, которые, пригибаясь к воде, словно трепещут в восторге, внимая таинственной, едва слышной мелодии плещущих волн. По временам от сильного порыва ветра склоняются стройные стволы сосен, становясь похожими на огромные фантастические существа.
В вышине с криком перелетали с дерева на дерево вороны, и крик их порою становился настойчивым, словно мольба о помощи. Присмотревшись внимательно, я понял причину их беспокойства.
На одной из самых высоких сосен сидел мальчишка и длинной палкой выталкивал из гнезда еще не умевших летать воронят. Приподнявшись, я заметил второго мальчишку: сидя на земле, он ловил падавших птенцов. Поминутно черный, противный вороненок камнем падает на землю. Одни издыхают сразу, другие еще поднимают огромные головы на неоперившейся шее и неуклюже шагают по траве. Тогда маленький охотник догоняет беглеца с криком:
— Куда тебя, дурака, несет, куда?..
Он хватает «дурака» за крыло и ударяет головой о дерево, а то и так обрезает ему ножом ноги, которые главный лесничий покупает по три гроша за пару.
Мать — ворона, как безумная, мечется вокруг, садится чуть не на плечи юному смельчаку, хватает клювом за палку или за ветки над его головой, как молотом стучит головой по дереву, грызет ветки и каркает в отчаянии хрипло, надсадно и отвратительно. Когда мальчишка сбрасывает птенца, она кидается наземь и, волоча крылья, разевает клюв, хочет каркнуть, но голоса нет, машет крыльями и скачет к ногам мальчишки, обезумевшая, смешная, словно она первая в своем роду решилась на самоубийство. Когда были перебиты все ее детеныши, она взлетела на дерево к опустошенному гнезду и, кружась над ним, о чем-то думала…
Я снова лег навзничь. Какое мне дело? Я знаю, что где-то там кипят бурные чувства, от которых мы, так называемые цивилизованные люди, видим спасение в самоубийстве…
…Я позавидовал Обале и вороне. Они оба скоро забудут. Чем могли бы они утолить свою адскую, безысходную, ужасную, безотчетную муку, как провели бы они сегодняшнюю ночь одни в пустых своих гнездах, если бы не этот чудесный, прекрасный, благодетельный, лучший из законов природы — мудрый закон забвения? Для них «жить» значит «забыть», и добрая природа позволяет им забыть сразу…
Ах, как я им завидовал!..