Чтение онлайн

Мы шли не пешком, потому что Экон на этот день нанял носилки и рабов при них. Они ожидали нас возле выхода на Субурскую дорогу. Диана завизжала от восторга, когда увидела носилки. Вифания постаралась скрыть свое восхищение под маской безразличия. Менения многозначительно улыбалась. Метон покраснел и смутился от такой роскоши.

— Экон, — сказал я, — это, должно быть, стоит…

— Папа, ведь всего лишь на один день! К тому же я нанял их месяц назад, по низкой цене. Владелец думал, что выборы к этому времени уже пройдут и народ схлынет обратно в сельскую местность. Они мне почти ничего не стоили.

— Но все же…

— Садись! Ты можешь сесть вместе с Дианой. Я поеду с Метоном, а женщины — друг с другом. Рабы пойдут за нами пешком.

И вот я поехал по улицам Рима с Дианой на коленях. Я бы солгал, если бы сказал, будто вовсе не испытывал удовольствия. Даже в этот утренний час на улицах было довольно много народа, но разве так уж важно, что мы останавливались на каждом углу, если все, мимо чего мы проезжали, доставляло такую радость Диане? Запах свежего хлеба восхитил ее так же, как и ароматы из лавки с благовониями; она захлопала в ладоши, увидев компанию бледных деревенских жителей, выходящую из борделя, найдя их такими же нелепыми, как и группу акробатов, решивших поупражняться прямо на площади. Девочка улыбнулась и кивнула двум встречным рабыням, которые улыбнулись, но не кивнули в ответ, потому что слишком торопились в лавку, потом она таким же образом поздоровалась с парой мрачных, небритых грубиянов, которых я определил для себя как наемных убийц. Для Дианы это было безразлично — в ее глазах все было захватывающим и восхитительным. Вот почему, подумал я, став взрослыми, мы тоскуем по своему детству, ведь позже нам приходится выбирать и по-разному относиться к разным людям. Взрослый гражданин, например, всегда должен выбирать между Катилиной и Цицероном — а разве это можно назвать удовольствием по сравнению с детским восторгом по поводу любого явления в мире?

Миновав Субуру и поблуждав по маленьким улочкам у подножия Оппианского холма, мы несколько раз пересекли Священную дорогу. Здесь мы повернули направо и остановились неподалеку от Форума, возле ступеней, ведущих в Сенианские бани.

У основного входа, в тени портика, пути мужчин и женщин расходились. Диана нахмурилась и надула губки, но улыбнулась, когда Менения прошептала ей, что они по очереди будут расчесывать друг другу волосы. Девочка сразу же устремилась вслед за двумя женщинами, сопровождаемыми рабынями с мазями, щетками и гребнями в руках.

— Она умеет обращаться с детьми, — сказал я, глядя на Менению.

— Да, — ответил Экон, кивая и улыбаясь.

— Кажется, она…

— Еще нет, папа.

Он провел нас в перестроенные и расширенные мужские бани. Их размеры оказались потрясающими, почти египетскими по размаху. Но и тут Экон пожаловался на давку.

— Обычно здесь достаточно места, чтобы не расталкивать людей локтями, — вздохнул он. — Но в связи с выборами сам видишь, что творится.

Мы прошли к центральному двору, где на лужайке схватились между собой два борца. Товарищи обступили их, криками поощряя соперников и разминая собственные мускулы. Под тенистым портиком сидели кружком несколько стоиков. Когда мы проходили мимо них, мне удалось услышать, как один из них разбирал достоинства риторического стиля Цицерона по сравнению со стилем Гортензия, но мне показалось, что большинство философов скорее увлечены разглядыванием обнаженных атлетов.

Внутри здания я был поражен смесью запахов воды на горячих камнях, грязных и чистых тел и звуками, отражающимися от высоких куполов — смех мужчин, шепот мальчиков, всплески воды, ритмическое стучание ног о камни. Мы сняли туники и отдали их брадобрею Экона. Раб аккуратно положил их в нишу, потом вернулся с полотенцами и губками.

Для начала мы окунулись в теплый бассейн с легким ароматом гиацинта, от чего Метон радостно вскричал и почти выпрыгнул из воды, а окружающие мужчины засмеялись, и их смех эхом отозвался с высоких потолков. Метон не обиделся и сам засмеялся, с очередным радостным воплем погружаясь в парную воду.

Тщательно протерев тела губками, размягчив лицо и бороды горячей водой, мы вышли из бассейна и по очереди подставили свои лица лезвию брадобрея. Метон подошел первым, потому что это был его день и он брился первый раз в жизни. Раб серьезно принялся за свои обязанности и долго трудился над тем, что можно было бы удалить тремя взмахами. Если быть честным, то на щеках Метона почти не было растительности, ее можно было увидеть лишь под определенным углом и при определенном освещении, а на подбородке и над верхней губой она и вовсе отсутствовала. Тем не менее брадобрей делал вид, что ему приходится иметь дело с заросшим щетиной солдатом, который месяцами не видел бритвы. Он правил лезвие о кожаный ремень, быстро водя его туда-сюда, а Метон зачарованно смотрел на это священнодействие. Раб прикладывал горячее, дымящееся полотенце к его щекам и что-то бормотал, словно возничий, успокаивающий своего коня. Он кружил вокруг Метона и осторожно прикладывал бритвы к его щекам, челюсти, шее, подбородку, оставляя напоследок самое трудное место — верхнюю губу. Метон вздрогнул только один раз; бритье — это ведь самое опасное дело, которое доверяют рабам, и человек не сразу привыкает к этому. Но слуга Экона со своей работой справился великолепно. Когда он закончил, то ни на полотенце, ни на бритве, ни на свежевыбритом лице Метона не было ни капельки крови. От этого, казалось, Метон даже расстроился, но несколько прикосновений к своему лицу явно доставили ему удовольствие.

Затем брадобрей взял ножницы — прекрасную пару, доставшуюся мне в подарок от Луция Клавдия, которую я передал Экону, отправляясь в провинцию. Раб накинул на плечи Метона покрывало и стриг его до тех пор, пока он не стал выглядеть вполне по-взрослому, с открытыми ушами и затылком. Затем ему смазали волосы маслом, и на этом дело закончилось.

Я приказал рабу немного подровнять мне волосы и бороду, но не брать в руки бритву. Потом настала очередь Экона.

— У тебя есть возможность, — сказал я, — избавиться от этой бессмысленной прически и дурацкой бородки.

Экон рассмеялся.

— Бессмысленной? Дурацкой? Папа, погляди по сторонам.

Я огляделся и увидел достаточное количество молодых людей, подстриженных таким же образом и с такими же бородками, как и у моего сына и у Марка Целия, — короткие волосы по бокам и сзади, длинные сверху и бородка, обрамляющая челюсть узкой полоской.

— Ты знаешь, откуда пошла эта мода?

— Да. От Каталины. Ты сам сказал мне об этом, да и многие повторяют подобное. Катилина со своим кругом друзей и приверженцев часто задают моду.

— А знаешь, что Каталине она надоела?

— Неужели?

— И это произошло под крышей моего дома. Ночью у него была бородка, а утром — фьють, — я щелкнул пальцами, — уже нет.

— Побрился?

— Щеки гладкие, как у Метона. Не правда ли, Метон?

Метон, все еще поглаживающий свое лицо, кивнул.

— Так что видишь, — продолжил я, — что самый модный у нас теперь Метон. Может, и тебе следует побриться?

— Но все вокруг по-прежнему ходят с бородками…

— Это будет продолжаться недолго.

Экон протянул руку, и брадобрей подал ему зеркало. Он изучающе посмотрел на свое лицо, провел пальцами по узкой полоске растительности…

— Ты на самом деле считаешь, что мне следует побриться?

— Каталина побрился, — сказал я и пожал плечами, словно не имея собственного мнения.

— Менению никогда эта бородка особенно не восхищала, — сказал Экон по истечении некоторого времени, разглядывая себя в медном зеркале, которое держал раб-брадобрей. Он похлопал себя по бритому подбородку и немного нахмурился; там, где волосы росли гуще всего, брадобрею пришлось прибегнуть к помощи пинцета. Ему это, возможно, даже понравилось, ведь рабы никогда не упускают подобных случаев, чтобы немного поиздеваться над хозяевами.