Чтение онлайн

— Какую ерунду ты говоришь, Цицерон.

— Человек, стоящий у моря, не может различить капли воды, так и ты не можешь различить всю цепь уверток и недомолвок Катилины.

— В одном ты безусловно прав — я подобен человеку, стоящему у моря.

Он замолчал и внимательно осмотрел меня. Когда он опустил глаза, жировая складка придавилась подбородком, а глаза, казалось, наполовину скрылись в щеках. Я вспомнил о том, как он выглядел, когда я в первый раз встретил его. Тогда тощая шея, казалось, едва держала голову с широкими бровями. По мере роста его честолюбия его тело тоже росло.

— Ах, ну да, я понимаю, как он воздействовал на тебя, Гордиан. Катилина неплохо разбирается в людских сердцах. Он видит скрытые помыслы и желания и ловко пользуется своим умением. Скажи, ведь это правда? Он понял, что нужно немного подольститься к тебе — похвалить поместье, семью. Он якобы разделил с тобой твои нестандартные мысли, понял, что ты испытываешь сострадание к обездоленным, симпатизируешь несчастным. И вот он поведал тебе, что его цель — дать надежду угнетенным массам Рима. Он поругал оптиматов, пожаловался на их нечестность. Но не забывай — Катилина и сам был бы оптиматом, если бы не потерял все свои деньги, не запятнал своего имени, этим самым потеряв уважение любого достойного человека в Сенате. И вот, польстив тебе своими замечаниями, подогрев разговором о политике, он поведал тебе некий секрет, чтобы показать, как он тебе доверяет и какие вы теперь с ним друзья.

Я вспомнил, как Катилина рассказал мне про Фабию, и почувствовал себя немного неловко.

— Катилина скажет тебе все то, что ты хочешь от него услыхать. Катилина станет твоим доверенным лицом. Катилина тебе по-новому откроет глаза на мир. Признаюсь: Катилина умеет очаровывать. Мне тоже раньше так казалось, пока я не увидел его в истинном свете. Ну, а во мне — увы — вовсе нет никакого очарования. Разве мне это неизвестно? Сегодня ты хорошо показал мне свое гостеприимство, Гордиан. Я для тебя слишком беспокойный и навязчивый; тебе хочется, чтобы я поскорее ушел. Я надоел тебе. Во мне нет очарования, и тут уж ничего не поделаешь. Вот почему мне приходится полагаться на риторику, на искусство убеждать — слишком грубые орудия для такого человека, как Катилина, которому стоит только улыбнуться, показать свое красивое лицо — и половина дела сделана. По сравнению с ним я выгляжу чересчур резким и грубым. Но подумай, Гордиан! Что толку во внешнем очаровании, если под ним скрывается неприглядная истина? Вот я сказал «неприглядная истина», и ты поморщил нос. Катилина же улыбается, говорит тебе откровенную ложь, и ты находишь его занимательным. Гордиан, тебе лучше знать!

Что может быть хуже для человека моего возраста, как не начать сомневаться в собственной способности к суждениям? Неужели Катилина заколдовал меня, усыпил мою бдительность? Или же Цицерон воспользовался своим магическим искусством, хорошо понимая, какого рода аргументы собьют меня с толку?

— Тебе понятны мои слова, Гордиан? Ты слышишь в моем голосе откровенную озабоченность? Неужели ты откажешься и дальше играть роль добродушного хозяина для Каталины, если и ему самому так хочется? Сделай это ради Рима. Ради своих детей.

Я ничего не ответил. Цицерон вздохнул и ссутулился. Играет ли он, или в самом деле устал? И почему я — с моей способностью видеть невидимое — не могу сказать ничего определенного?

— Подумай, Гордиан. Когда ты вернешься в свое прекрасное спокойное поместье, вспомни, что Рим по-прежнему находится на этом месте, что ему по-прежнему угрожает опасность. И если в Риме произойдет что-то ужасное, то это распространится и на провинцию.

Цицерон опустил глаза, от чего складка на шее стала более толстой. Он ждал, но мне нечего было ответить ему.

— Я с тобой уже не свижусь наедине — пока не минует кризис. Как и раньше, моим посланником будет Марк Целий. Рискованно было приходить к тебе в этот вечер, но мои агенты сказали, что у Каталины без того сегодня много дел, и я надеялся, что смогу поговорить с тобой как мужчина с мужчиной. — Он отвернулся. Тихо прошелестели складки его тоги. — Я ухожу. Мне еще во многих местах требуется побывать перед тем, как я усну. Конечно, на улицах беспокойно, но это меня не остановит. Я в долгу перед Римом. Хочу, чтобы и ты это понял.

С этими словами он ушел.

Я сел на скамейку возле фонтана. Небо потемнело, звезды сверкали ярко. Поднималась луна, бросая серебряный свет на черепичную крышу портика.

— Можешь выходить, Метон, — сказал я.

Он вышел из-за полога двери, ведущего в его комнату, и вступил в тень от портика.

— Вифания знает?

— Нет. Я слышал, как она время от времени похрапывала за стеной.

Он вступил в лунный свет. На нем была только набедренная повязка. Мне подумалось, что он уже в таком возрасте, когда не следует ходить по дому почти раздетым.

— Хорошо, Экон и Менения либо спят, либо слишком заняты, чтобы слушать, что происходит в доме. Только ты да я знаем о Цицероне.

— А как ты догадался, что и я слушаю? Я старался, чтобы полог не шевелился.

— Да, но твой большой палец было слишком хорошо видно. В некоторых обстоятельствах подобная небрежность может обернуться даже смертью.

— Как ты думаешь, а Цицерон заметил?

Я рассмеялся.

— Не думаю. Иначе бы он позвал охранников, и не успел бы я и слова сказать, как в тебе оказалось бы очень много кинжалов.

Метон сначала встревожился, затем скептически улыбнулся.

— Ну хорошо, что ты думаешь о нашем досточтимом консуле?

Он немного замялся.

— Мне кажется, что Цицерон… болтун.

Я улыбнулся.

— И мне так кажется, только это не значит, что он обязательно врет.

— И, значит, ты сделаешь так, как он хочет?

Я так долго не отвечал, что Метону пришлось переспросить:

— Да, папа?

— Если бы я только знал.

Первые пять дней после выборов мы провели в Риме.

Мне в нем понравилось больше, чем я предполагал; я прогуливался по холмам, встречал старых знакомых, вдыхал ароматы еды, продающейся на рынке, наблюдал за прохожими, наслаждаясь тем, как меня поглощает непрекращающийся поток жизни большого города.

Но не все было так приятно. Однажды, когда Вифания ушла смотреть на серебряные украшения в лавке ювелира, я отправился к одному адвокату, чтобы узнать, насколько продвинулось разбирательство по поводу реки. Адвоката звали Волумен, контора его располагалась в безобразном кирпичном здании, всего лишь в пределах броска камня от Форума. Во всем здании были конторы судей и адвокатов, и пахло там старым пергаментом. Все стены в его комнатушке были покрыты ящичками для свитков, и сам он походил на свиток — высокий, с вытянутым лицом — и отличался безобразными манерами.