Чтение онлайн

Катилина тоже вздохнул.

— Я никогда не ограничивал себя в удовольствиях, да и других не сдерживал. Такой вот простой жизненный принцип, не правда ли? Но даже и его использовали против меня мои враги, обвиняя во всех грехах. Ты ведь был в городе во время избирательной кампании и слышал, как меня поносили. Так, как и в прошлом году, даже значительно хуже. Если раньше Цицерон и его брат Квинт попробовали крови, то теперь им захотелось сердца.

Он сел на пень и посмотрел на долину. Когда я сказал, что он походит на статую, то говорил наполовину серьезно. Он и вправду походил на бога, особенно сейчас, с мраморным телом и серьезным лицом. Не на юношей Меркурия или Аполлона, а, возможно, на Вулкана или даже самого Юпитера, хозяина порядка, взирающего на нас с Олимпа.

— С бородой ты бы походил на Юпитера, — сказал я.

Эта мысль его позабавила. Он встал, простер вперед свою руку ладонью вниз и расправил пальцы.

— Если бы еще молнии кидать, как он. А Цицерон может — тебе известно об этом? Он указывает на толпу на Форуме, и с его пальцев летят искры. Он поражает этими молниями уши и глаза, ослепляет их, и они уже не видят правды и глухи к доводам разума.

Катилина бросал вперед руку, пародируя речи Цицерона.

— «Девственных весталок следует защитить от Каталины!» Трах! Вылетает молния, и слушатели вздрагивают. А теперь средний палец — «Катилина развращает молодежь!» Слушатели морщатся от неприятных ощущений (а может, завидуют?). Еще один палец — «Катилина — сводник матрон!» Слушатели воют. И еще мизинец — «Служа Сулле, Катилина губил добропорядочных граждан и насиловал их жен!» Слушатели дрожат от негодования. А другой рукой, другой… он возможно занимается рукоблудием — тебе не приходило это в голову?

Я громко засмеялся. Катилина откашлялся и ответил мне добродушным смехом, но потом снова предался горьким раздумьям.

— Этим враньем он раздавил меня, и толпа называет его первым гражданином Республики. Но все равно я скорее останусь Каталиной, чем буду Цицероном, — сказал он, осмотрев свои руки и опустив их. — А ты как, Гордиан?

— Ну, я тоже предпочту быть собой, чем Цицероном.

— Нет же, я имел в виду выбор — Катилина или Цицерон?

— Странный вопрос.

— Хороший вопрос.

— Ты всегда играешь в какие-то игры.

— А ты всегда уклоняешься. Ты боишься неизвестного? А нужно ли всегда знать будущее? Тогда пожалуйста — становись Цицероном!

Тень скрывала выражение его глаз, но уголки рта заметно дрожали.

— Ты знаешь, о чем я подумал? Тебе, наверное, страшно становиться Каталиной.

Он взял полотенце, расстелил его на земле и лег на него, лицом вверх, смотря на луну.

— Ложись рядом, Гордиан.

Я замялся.

— Ну давай, ложись. Посмотрим вместе на луну. Ты ведь назвал свою дочь Дианой, как богиню луны? Посмотри же на ее лицо.

Я лег рядом с ним.

— Диана — это сокращенно от Горднана, ты ведь знаешь, — объяснил я.

Все равно, намек есть. Некоторые считают неблагочестивым называть детей именами богов. Но ей подходит, мне кажется. Диана — покровительница плебеев, воодушевившая сабинянок на восстание. Богиня плодородия, рождения. Защищает тех, кто живет в горах или лесах, ей нравится все дикое. Своим светом она окутывает все в этом мире. Полежим здесь немного, почтим ее.

Мы лежали в молчании. Если не считать выкриков совы и редкого шуршания листьев, вокруг нас царила такая тишина, что я мог слышать, как бьется мое сердце. Потом Катилина промолвил:

— Могу я быть с тобой откровенным?

Я улыбнулся.

— Мне кажется, не в моей власти сдерживать тебя.

— У нас одинаковые вкусы, что касается женщин. Твоя жена Вифания — очень хороша, она напоминает мою Аврелию. Их красота немного похожа, как и их высокомерие, загадочность. Но мне кажется, мы не разделяем вкуса к юношам.

— Очевидно, нет.

— Я не могу представить, как может найтись человек, который бы не назвал Тонгилия красивым, даже Цицерон. Зеленые глаза, волосы, свешивающиеся со лба…

— Да, Тонгилий красив, — признал я.

— И ты не испытываешь никакого желания?

— Даже если бы испытывал, то это было бы бесчестно, ведь ты — мой гость, а Тонгилий — твой товарищ.

— Не играй словами, Гордиан. Мой вопрос вот какой — почему, признавая красоту, ты не охотишься за ней? Почему ты сдерживаешься?

Я рассмеялся.

— Во-первых, Катилина, как многие люди, обуреваемые страстями, ты, кажется, не можешь понять, как другие не испытывают таких же желаний.

— Неужели ты себя недооцениваешь, Гордиан? А вот Тонгилий сказал, что ты довольно привлекателен.

Я вдруг неожиданно испытал чувство гордости.

— Ты шутишь, Катилина. Тонгилий бы никогда такого тебе не сказал. Да и как вы могли об этом заговорить?

— Для меня подобные разговоры вполне естественны. О чем, кроме политики, еще говорить, как не о привлекательности других людей?

— Катилина, ты неисправим.

— Нет, скорее, слишком жаден и ненасытен, но исправим. Ты бы лучше последовал моему примеру в этом случае, как и во всех остальных.

— В каком случае?

— Не стоит бессмысленно сдерживаться, если тебя привлекают молодые и красивые юноши.

— Катилина, ты хочешь развратить меня? Я не стою твоих попыток.

— Ерунда, дело стоит того.

— Ты думаешь, что я польщен?

— Нет, благодарен и внимателен.

Я рассмеялся, удивленный, что меня увлекла эта шуточная борьба. Тут и луна влияла, конечно же, и теплый ночной воздух. И моя нагота, и мотыльки, витающие над нами, и очарование Катилины, которое только усиливалось, когда он говорил о том, чего не случится никогда.

— Знаешь, Гордиан, о чем я думаю? Мне кажется, мы во многом придерживаемся противоположных взглядов, а следовательно, дополняем друг друга. Целий говорит, что ты умеешь выуживать правду из уст других людей, что у тебя даже имя сложилось из-за этого умения; людям кажется естественным высказывать все, что скопилось у них на душе. У меня тоже дар, только в другом. Я вижу те уголки в сердцах, куда сами люди ни за что бы не осмелились взглянуть, и я им говорю, что там находится. Знаешь, что я разглядел там у тебя? Касательно этого вопроса?