Чтение онлайн

– Как тебе нравится, так и называй, Долечка! Пересядь, пожалуйста, на стульчик, я постель приготовлю. У тебя совсем глаза слипаются!

– Будь добр, раздвинь кровати. Поставь между ними эту тумбочку!

– Ну зачем же...

– Если ты этого не сделаешь сейчас, то я уеду в город, благо и машина моя рядом стоит.

– Какая машина, Долечка?! Ты еле на ногах держишься!

Но я была уже настолько пьяна, что здравый смысл почти покинул меня. Сознание сузилось, едва посверкивало узким лучом. Но я ни за что не лягу с ним в одну кровать. Уехать, убежать, удрать. Насчет сесть за руль я, пожалуй, погорячилась, но я могу вызвать такси... Я взяла с тумбочки мобильник:

– Такси?

Артур-Витя вырвал у меня из рук трубку и нажал отбой.

– Никуда ты сейчас не поедешь! Я поставлю кровати, как ты хочешь, и могу даже уйти спать на диван в комнату отдыха.

Мы переночевали в одном номере, но спали на разных кроватях.

Утром, после завтрака, мы поехали домой.

Я высадила Артура-Витю из машины у дома его бабушки, в квартале от своего дома.

Уже выйдя из машины, Сочинитель, опять сунув голову в красной шапочке в салон, спросил:

– Я уезжаю в Москву послезавтра. Мы еще встретимся, Долька?

– Вряд ли, Арт... то есть Витя.

Елки на площадях, мерцающие огоньками гирлянды и таблички о скидках в витринах магазинов напоминали о приближении Нового года. Неужели мне придется встречать его со своими предками? К семейным друзьям, обремененным детьми, идти не хотелось. Галя Тишковец уезжала на несколько дней к родителям в другой город, а Люсьена... Что говорить о ней: мало того что больше я не считаю ее близкой подругой, мне было бы неприятно лицезреть Кира, живущего в ее доме.

Но в университете я отвлеклась от своих раздумий: заканчивалась зачетная неделя, самая горячая перед сессией. С утра собирала рефераты у первокурсников, до обеда разбиралась с должниками, в конце дня принимала экзамен у досрочников. Общение со студентами забрало столько сил! Беспечные разгильдяи отличались едва прикрытой наглостью и полным невежеством в предмете, а дрожащие от страха отличники, бледные или раскрасневшиеся от волнения, поражали своим стремлением к высшему баллу. Они лебезили передо мной, как перед «королевским высочеством». По этим наблюдениям – на языке психологов их называют включенными – тоже можно писать статьи, но после ссоры с Артуром-Витей у меня пропал интерес и к научным исследованиям.

Когда я вернулась из аудитории на кафедру, здесь уже было все готово к празднованию Нового года: столы сдвинуты в один длинный, на нем выставлены закуски и бутылки. Леонид Александрович, в отлично сидящем на нем темном костюме, безупречной рубашке в узкую полоску, оживленно командовал подготовкой к празднику. У него был повод для хорошего настроения: накануне стало известно, что врачи перевели профессора Аношина на инвалидность без права работы, а значит, возрастали шансы Лунина занять официально освободившееся место. Зато моя надежда доказать право авторства на исследования потерпела полный крах.

Сегодня Леонид Александрович – брюшко скрыто умелым кроем пиджака, волосы вокруг лысины коротко подстрижены, бородка аккуратно оформлена – держался с подчеркнутой вальяжностью: «избранный президент», еще не у власти, но фактически на престоле. Он и речь за праздничным столом произнес соответствующую. Обрисовал перспективы и акценты. Сказал, что будет усилен контроль за исполнительской дисциплиной и что в связи с финансовым кризисом на кафедре неминуемы сокращения.

И первой назвал фамилию Гали: «Должность Тишковец упраздняется. Держать лаборанта – это роскошь в наши дни!» В тот миг я подумала одно: хорошо, что подруга уже едет в поезде и не знает о том, что потеряла работу. Понятно, что она попала под сокращение, потому что встала на мою сторону в нашем конфликте с Луниным. В любом случае я постараюсь сделать для нее все, что в моих силах, поспрашиваю у друзей, нет ли где подходящей вакансии для Гали.

Не успела я озаботиться положением Гали, как стрела полетела в мою сторону.

– А что касается вас, Дарья Гелиевна, – Лунин метнул грозный взгляд и заговорил медленнее, – то вам, уважаемая, придется взять на себя обязанности вашей приятельницы: отслеживать задолженности по кафедре, проверять сроки исполнения планов, готовить документы на выпускников и прочее, прочее.

– Но это же работа секретаря! Почему вы хотите навесить ее на меня? – не выдержала я наката. – Я и так загружена до предела, у меня лекции чуть ли не ежедневно! А еще семинары, проверка работ.

Леонид Александрович сочувственно покачал головой:

– Я все это учел. Количество часов вам будет сокращено. Часть учебной сетки мы освобождаем для кафедры социологии, а ваш предмет на непрофильных специальностях будет предлагаться как факультатив.

Как дважды два ясно, что эти пертурбации с учебной сеткой – не случайность. Подлый вор и научный фальсификатор выживает меня с кафедры! Однако на другом конце стола я заметила подобострастные кивки отдельных коллег: для них начальник всегда прав. У Лунина, я заметила, всюду друзья. Наверняка мое заявление о плагиате, отданное ученому секретарю совета, тоже упрятано под сукно. Кто в университете захочет ссориться с влиятельным человеком!

Я взяла бутерброд с семгой и стала жевать его.

А Лунин продолжил речь, не оставив без назидания ни одного сотрудника. Наконец сменил тему:

– А теперь, дорогие коллеги, – торжественно приподнял стопку с водкой, – предлагаю тост за успешное преодоление нашей кафедрой финансового и иных кризисов.

Присмиревшие от его сентенций сотрудники торопливо чокнулись, и вскоре праздничное оживление вернулось в комнату. Лунин тоже больше не возвращался к делам, а ухаживал за близсидящими дамами.

Я не стала дожидаться окончания празднования и незаметно выскользнула за дверь.

Едва я вошла в квартиру, как попала под град маминых упреков: и мебель я обещала пропылесосить, но забыла, и продукты к новогоднему столу не закупила, и еще множество прочих не. А завтра уже тридцать первое!

– Извини, мама, сегодня я устала. Но все, что ты просишь...

– А я устала просить! Ты уже взрослая женщина, пора бы самой подумать о порядке в доме!

– Девочки, девочки, не ссорьтесь! – Это мой добрейший папа пытался нас примирить.