Чтение онлайн

– Горожане часто передают через меня подарки для братии, – заговорила она. – Известно, что вам не дозволено иметь дело с деньгами. Но вчера одна дама дала мне два сольди, и я купила на них материю для новой сутаны. Она просила в благодарность помолиться о спасении ее души.

Она ждала ответа. Конрад пожал плечами и взмахнул рукой:

– Наверно, я должен ее взять и конечно помолюсь за ее душу, но, – он прижал к груди свою потертую рясу, – прошу вас, донна Джакома, оставьте мою старую подругу подождать в вашем доме, пока мы с ней вместе вернемся в нашу хижину.

Он погладил заплату на рукаве так нежно, как мать гладит ранку на руке своего ребенка.

– Только если вы позволите ее выстирать. Со всем уважением к вашей духовной твердости, в моем доме паразиты не встречают такого теплого приема, как у вас на груди.

Конрад кивнул, заставив себя изобразить на лице улыбку. Неужели это та самая женщина, которую святой Франциск восхвалял за мужество? Так могла бы рассуждать простая домохозяйка. Он потер себе плечо, ощутив волдыри и ссадины от множества укусов и расчесов, столь спасительных для умерщвления плоти.

– Поступайте, как сочтете нужным.

Он постарался разжать челюсти, которые сжимались все крепче с каждым новым предложением. Сердце его негодовало, однако умом отшельник признавал необходимость маскировки.

Донна Джакома не сразу решилась продолжить, а когда заговорила, голос ее звучал робко что само по себе было неслыханно. Впрочем, отшельник перестал удивляться, как только вник в ее нелепейшее предложение:

– Ряса будет готова к утру, – сказала она. – И, если хотите, я прикажу к этому времени согреть вам воду для мытья.

На сей раз она воистину перешла границы!

– Мадонна, сколько раз, сидя у ног нашего учителя, слышали вы о том, что мыться непристойно и ванна развращает душу? – Он жарко покраснел, на миг представив себя голым. – Мало того, что мы предстаем в своей наготе – простите, что я произнес это слово! – но мы еще нежим тело тепой водой, возбуждая чувственность ее течением по коже...

– Ни слова более, брат. Я ожидала такого ответа. Я не смею подвергать вас искушению, как вы не посмели бы лишить ваших маленьких друзей источника привычной пищи.

Может быть, она улыбалась, но в тени он не смог рассмотреть ее лица, а она поспешно повернулась и зашаркала к дому. Бесспорно, она добрая и милосердная женщина, лучшая из всех, кого он знал, кроме только Розанны, но как досадно видеть ее подверженной той же низменной заботе о чистоте, какой отличаются более мелкие и легкомысленные женские души!

В день епископа Дионисия и Елевтерия-мученика в Ассизи открылась ярмарка. Отшельник, уже третий день обитавший в доме донны Джакомы, решился испытать свою новую наружность в широком мире. Одетый в новенькую сутану и сандалии, безбородый и почти лысый, он ощущал себя чужеземцем в незнакомой стране. Прежде чем являться в Сакро Конвенто, надо было привыкнуть к новому облику, смешавшись с толпой на улицах.

Ярмарка продолжалась три недели, но с первого дня любопытство вывело на улицы горожан всех сословий. Народу было густо, как звезд на безоблачном небе. Вилланы в чисто отмытых туниках вели за собой испуганных детей и жен, волочили тележки, погоняли нагруженных товаром осликов, разевали рты на полные городских диковинок лотки и прилавки. Нелегко придется в ближайшие недели управляющим и надсмотрщикам! У вилланов и после жатвы хватает дела: чинить упряжь, точить серпы и лемехи, собирать хворост и чинить крыши, а как тут удержишь их при хозяйстве?

У каждого оправдание наготове. Одному нужна соль – запасать впрок мясо. Другой провожает жену, которая собралась покупать краску для одежды малышам. Ведь и женщины во время ярмарки не станут штопать, чесать шерсть или отливать свечи для своей госпожи. И среди своих мелких закупок каждая найдет время пощупать павлинье перо или розовую кожу феникса, поглазеть на жонглеров и танцующего медведя, поплакать над балладами торговца, продающего свои вирши тем, кто умеет читать. И надсмотрщикам остается только вздыхать о потерянном времени, да самим бродить по ярмарке, нагружая возы покупками: киноварной краской и мареной на одежду господам, ножницами для стрижки овец, чесалками для шерсти, веретенами, ворсовальными шишками и жиром.

Да, вилланы неделю-другую будут отлынивать от работы, зато у городских стражников самое жаркое время.

В лавках и палатках, где дотемна торгуют вином, то и дело вспыхивают ссоры. Крики, доносившиеся из-под навеса, стоявшего прямо перед ним, напомнили Конраду, что и это в природе ярмарки.

Он заглянул под навес, где виноторговец поднимал всем на обозрение мелкую монетку:

– Сидит здесь и хлещет мое вино все утро, а чем расплачивается?! Она же обрезана чуть не вполовину! Ну-ка, плати настоящий динарий, не то я тебе уши под корень обрежу!

– Vaffanculo! [27] – огрызнулся крестьянин. – У самого вино вдвое водой разбавлено. Такого жидкого вина сроду в глотку не лил. За половинную выпивку и плата половинная.

Здоровенный выпивоха, пошатываясь, поднялся на ноги, оперся одной рукой о стол, чтоб крепче держаться, и, к ужасу отшельника, сжал вторую в кулак, выставив мизинец и указательный палец бесовскими рожками. Уставив их на хозяина, он отчетливо выговаривал:

– Да будут те, кто продает разбавленное вино, прикованы в глубочайшем кругу преисподней, и чтоб им выел глаза дым горящей серы, и пусть огнеглазые отродья сатаны гоняют их по равнинам ада, продев им в мошну кузнечную наковальню.

Остальные посетители, поддерживавшие хозяина, потому что склока помешала им спокойно выпивать, подняли яростный крик:

– Расшибить ему башку и выкинуть отсюда! – кричал один.

Но крестьянин еще не все сказал. Он повысил голос, перекрикивая вопли, и, наставив пальцы на собутыльников, закричал:

– А тем, кто скажет слово в пользу разбавителей вина, пусть засунут головы сатане в зад и так прикуют, а ключ от цепей закинут в глубочайшее болото и пошлют за ним слепца без рук без ног...