Чтение онлайн

Карта! Она заворожила его. Конраду хотелось тут же, немедленно, разгадать смысл знаков. Не удастся ли вытянуть из Джованни еще что-нибудь?

Шум у него за спиной сказал ему: нет. Во всяком случае, не сегодня. Его сокамерник подложил ладонь под щеку и похрапывал, погрузившись в дремоту, все чаще одолевавшую его в последнее время. Под его храп Конрад снова и снова водил пальцем по дугам арок, словно надеялся в темноте нащупать их значение.

Через неделю близ Кольдимеццо остановился обоз торговцев, везущих в Вечный Город бочки тосканского вина. Орфео, отдохнувший и залечивший неглубокие раны, воспользовался случаем добраться до Рима, чтобы найти там папу. К тому же он знал, что путешествие с купеческим обозом будет приятнее, чем поездка из Венеции с римской стражей Григория. С этими у него был общий язык – язык торгового сословия – и одни понятия о развлечениях, потребных молодым мужчинам.

Амата глубоко вдыхала прохладный воздух раннего утра и махала вслед Орфео, пока он не скрылся из вида. Последние минуты прохлады – их с дядей ожидал сегодня долгий путь по жаре через всю Перуджу. Верхом. Они собирались взять с собой всего несколько человек, потому что днем дорога были полна путников, а к сумеркам они укроются в монастырской гостинице.

Амата провела ночь без сна, ожидая встречи с братом после восьми лет разлуки. А как удивится ей Фабиано! Словно призрак встал из могилы. Она хихикнула, обрадовавшись игривой мысли выбелить себе лицо, как заведено у римских патрицианок. По правде сказать, после долгой зимы кожа у нее и так была бледновата.

Джакопоне уговорили остаться и окрепнуть перед предстоящим возвращением в Ассизи на той же повозке с сеном. Граф Гвидо, само собой, приглашал его поселиться в замке, и он почти согласился. Но то было прежде, чем Амата рассказала ему о своих последних замыслах. Она хотела устроить дома настоящий скрипториум, где множество достойных доверия писцов станут переписывать рукопись Лео. И надеялась, что первым из них станет Джакопоне. Соблазн снова окунуть перо в чернильницу оказался слишком силен для бывшего нотариуса, и граф Гвидо, отчаявшись оставить зятя у себя, согласился после заезда в Перуджу вернуться с ними в Ассизи. Терезина отправлялась с ними, в повозке вместе с отцом. Девочка уже подпрыгивала от нетерпения, предвкушая веселье, которое ожидало ее в гостях у Аматы.

Впрочем, сегодня и она осталась дома.

– Терезина, – наставлял внучку граф, – не давай папе скучать, смотри, чтоб он был сыт, и не мешай ему спать, когда он устанет.

Девочка серьезно кивала, чувствуя себя не меньше чем управительницей замка.

Амата все еще крутила в голове планы обзаведения скрипториумом, когда они с дядей и охраной выехали из ворот замка. Она с удовольствием видела, что Джакопоне снова нашел опору в семье и, как подозревала Амата, навсегда покончил с покаянием. Она всем сердцем надеялась, что он примирится с судьбой, лишившей их Ванны, и наконец вкусит покой.

Она быстро поймала ритм движения своей кобылки, радуясь теплому ветерку и весенним росткам, со всех сторон подступавшим к дороге. Она тоже впервые за долгие годы почувствовала вкус покоя, сладкий, как медовые соты. Она понемногу узнавала заново своего дядю, глазами взрослой женщины, а не ребенка, для которого все взрослые сливаются воедино. Она была полна благодарности к этому великану, который одним медвежьим объятием возвратил ей невинность, семью, прошлое. А впереди ждал Фабиано, мостик к расколотому детству.

И ребенок! Она раздумывала, что так привлекает ее в Терезине: чистая душа, безграничная радостная живость, песенки, которые она напевает себе под нос, чертя в сумерках прутиком картинки в пыли, сходство с ее матерью, возвращавшее Амату во времена детской невинности? Мечта о собственных детях, которые возбуждала в ней angelina? [64] Так или иначе, любовь к этой малышке добавляла особый вкус в сладостный сосуд покоя, который, кажется, был полон уже до краев.

В этих мыслях, пролетавших в сознании облачками мускусных благовоний, под мерную рысь лошадки, под рассказы дяди, в которых звенела сталь сражений крестового похода с Фридрихом, день пролетел незаметно. Могучие серые стены Сан-Пьетро, монастыря бенедиктинцев, служившего южным форпостом укреплений славного города Перуджи, выросли впереди прежде, чем Амата заметила, что дорога подходит к концу. Было уже слишком поздно для свидания с Фабиано, но, мечтала девушка, может быть, удастся хоть глазком взглянуть на него после ужина в монастырской гостинице. Обычно в монастырских базиликах отводилось место для посетителей, за решеткой, отделявшей их от монахов. Может быть, на вечерне она узнает брата под черным монашеским куколем или различит его голос в океане песнопений.

Она улыбнулась невероятности последней мысли. Конечно, голос Фабиано с тех пор, как она в последний раз слышала его, стал много ниже. Наверняка его не узнать. Ее маленький братец стал теперь взрослым мужчиной. Ведь ему уже семнадцать!

Брат Ансельмо пристроился на табурете перед высокой конторкой. Он походил на болотную птицу, прислушивающуюся к шорохам в камышах. В его обязанности младшего келаря входило ведение записей обо всем, что доставлялось в Сан-Пьетро из хозяйств мелких арендаторов. Сегодня в списке оказалась материя на монашеские сутаны, плод долгих зимних трудов. Юноша писал под диктовку брата келаря.

Его бледное лицо блаженно сияло в свете свечи, прочно укрепленной в подставке на конторке. Он готовил новый лист, начиная запись обычным: «AMDG»: Ad Magnum Dei Gloria – К вящей славе Господней. Устав святого Бене-детто относил пение псалмов к Opus Dei, деяниям во славу Божию, и точно так же Ансельмо расценивал свой труд. Для устойчивости он цеплялся свободной рукой за край стола, а здоровую ногу для большей надежности обвил вокруг ножки табурета. И когда в кладовую вошел брат, принимающий посетителей, даже не поднял головы, предположив, что монаху понадобилось что-то для гостиничных постелей.

Брат коротко переговорил с келарем, и тот окликнул своего помощника:

– Ансельмо, к тебе гости. Закончим позже.

Устав разрешал раз в год видеться с посторонними, однако новость застала Ансельмо врасплох. За время, проведенное в Сан-Пьетро, первая половина его короткой жизни стала совсем далекой.

– Мой дядя?

– Да, граф Гвидо, – кивнул монах, – и он привез с собой молодую женщину.

Ансельмо спрыгнул с табурета, приземлился на здоровую ногу и улыбнулся до ушей.

– Аматина! Я знал, что она найдется!