Чтение онлайн

– Надеюсь, охраны хватит, чтобы сюда не пролез полковник Шток.

– Все в курсе, – ответил Хенсон. – Канадская конная полиция, Интерпол… Пока что его никто не видел. – Он обвел рукой зал. – И здесь на него никто не смахивает.

– Враги меня беспокоят больше, когда я их не вижу, – сказала Эсфирь.

– Старинная еврейская поговорка?

Тут в среде приглашенных общественных деятелей и ученых раздались аплодисменты. Медленно переваливаясь из стороны в сторону, к столу на подиуме двигался Геррит Биллем Турн. Один из членов комиссии было встал, чтобы помочь, но Турн нетерпеливо отмахнулся. Тот из экспертов, кто читал повестку дня, взглянул на него поверх очков, будто из чистого любопытства, а вовсе не из уважения. Место для Турна было отведено не за столом, а поодаль, возле края авансцены. Он плюхнулся на стул и сложил руки на вертикально поставленной трости. Пожевал губами и отрешенно уставился в потолок. Такая поза, решила Эсфирь, продиктована либо полнейшим равнодушием к публике, либо, напротив, лишний раз напоминает, кто здесь «ведущий мировой эксперт». Она даже сама не поняла, почему ей показалось, что Турн специально играет на публику. Когда они ездили к нему с картиной в «Палмер-Хаус», он более чем откровенно демонстрировал свое высокомерие и презрение. С другой стороны, он уже стар. Возможно, что он просто побаивается более молодых специалистов с их современными методами анализа, хотя и считает, что истина за ним. Коли так, он заслуживает просто жалости. Страх, продиктованный чувством уязвимости и неуверенности в дальнейшей судьбе, куда опаснее, нежели слабость, обусловленная возрастом.

Антуан Жолие подошел к модерновой трибуне из стекла и пластика, стоящей справа от почтенной комиссии. Серебристой авторучкой постучал по микрофону.

– Дамы и господа, mesdames et messieurs, damen en heren, позвольте представиться. Я – Антуан Жолие из Чикагского института искусства, и на этой пресс-конференции я с огромным удовольствием хотел бы познакомить вас с группой выдающихся экспертов, собравшихся здесь, чтобы определить аутентичность недавно обнаруженного автопортрета Винсента Ван Гога. Мы решили проводить нашу пресс-конференцию на английском, поскольку члены комиссии совершенно свободно и непринужде…

– А вот вряд ли! – прервал его седовласый мужчина, на чьем бейджике читалось имя «Балеара».

Среди подавляющей части публики и экспертов раздались смешки. Турн даже не улыбнулся.

– Так как члены комиссии, по крайней мере, знакомы с этим языком, то мы и станем им пользоваться в качестве нашего lingua franca [8] , – вывернулся Жолие. – А если ваш собственный английский не столь адекватен уровню наших экспертов, то пресс-релизы будут распространяться на французском, немецком и, как я подозреваю, на голландском. Кроме того, нам дали понять, что среди присутствующих имеются преподаватели вузов, готовые сделать перевод на ряд других языков, включая русский, японский и арабский.

– Весь мир смотрит, – прошептал Хенсон на ухо девушке.

Жолие картинно обернулся к охране возле двери по левую руку.

– А сейчас, я полагаю, настало время познакомиться с нашим почетным гостем.

Он кивнул, полицейские распахнули дверь, и два новых охранника внесли мольберт, задрапированный белой атласной тканью. Аудитория забурлила. Представители прессы ринулись вперед, будто скаковые лошади после сигнального хлопка. Кое-кто из присутствующих вскочил на ноги, предвкушая удивительный миг. Охранники поставили мольберт точно по центру освещенного круга и утвердились по обеим сторонам.

– Снимите покрывало! – торжественно приказал Жолие.

– Будем надеяться, картина еще на месте, – сухо прокомментировал Хенсон.

Пока охранники осторожно стягивали ткань, Эсфирь глазами просканировала весь зал. Вздохи, всхлипы, рукоплескания и фотовспышки. Одна из женщин в первом ряду тихо рыдала, зажав рот ладонью.

Турн тяжело повернулся на стуле и вскинул руку, кивая при этом головой.

– Вот! Видите! – захрипел он. – Портрет из «Де Грута»! Из всех автопортретов величайший!

Винсент смотрел перед собой, повернув лицо в три четверти. Набрякшие веки, плотно сжатые челюсти. Вселенная бледно-голубых, аквамариновых и белых мазков крутила карусель вокруг его взъерошенной рыжей шевелюры.

Фотографы оживились, но сохранили почтительность, словно находились в присутствии легендарной кинозвезды – Мэрилин Монро, Кэтрин Хепберн, Джона Уэйна. Среди публики многие вошли в состояние транса, благоговейно созерцая полотно.

Жолие немножко выждал, чтобы реальность картины была осознана полностью, затем вернулся к трибуне.

– Невероятно, nest-ce pas? [9]

– Да, но это подлинник? – выкрикнул кто-то из британских репортеров.

– Разумеется, подлинник! – рявкнул Турн, ударив кончиком трости об пол.

– Мы для того и собрались, – заметил профессор Балеара.

– Для проверки, – добавил Турн. – Это та самая картина, что висела в музее «Де Грут». Если будет доказана ее фальшивость, значит, она всегда была фальшивкой. – Тут он приподнял свою трость. – С тех самых пор, когда ее написал Ван Гог!

Аудитория развеселилась.

– Полагаю, становится очевидным, что доктор Турн уже пришел к выводу, – сказал Жолие. – Позвольте мне, в таком случае, сначала представить нашего многоуважаемого метра, а затем каждый из членов комиссии по очереди объяснит свою методику, которой он пользуется для проверки аутентичности данной картины.

Антуан начал с того, что перечислил звания и должности Турна, добавив, что как самим экспертам, так и любому человеку, хорошо знающему историю искусства, это имя прекрасно известно. Семнадцать монографий, неисчислимое множество статей, публикаций и каталогов, консультации практически для всех крупнейших музеев мира – вот только часть послужного списка маститого ученого. Турн встал под аплодисменты и, не обращая внимания на настоятельные советы Жолие говорить с места, медленно направился к трибуне, напоминая огромного носорога, купающегося в лучах славы. Обхватив трибуну руками, он прочистил горло и приступил к докладу.

– По моему лишному убешдению, – зашипел он, – эта экшпертижа не более чем формальношть. Наука не ешть единштвенный ишточник иштины. – Здесь он еще раз откашлялся, выбросил вперед руку и, обведя пальцем дугу, показал на картину. – Это не обман зрения. Перед нами автопортрет Винсента, висевший в коллекции «Де Грут» в тысяча девятьсот сорок третьем году. Я был тогда юн, но картину эту считал своим другом. Много часов провел я, сидя перед этим полотном, общаясь с ним и прислушиваясь к тому, что оно мне говорит. Этот автопортрет стал мне братом.

Он молча уставился на картину. Его грудь тяжело вздымалась и опадала, что-то свистело и булькало в глотке при каждом выдохе.

– А потом появились немцы. И схватили моего брата. Когда союзники подошли ближе, местный полковник СС со своими рабами погрузил моего брата и остальные предметы искусства на грузовик «опель-блиц». А затем этот полковник, еще один солдат и какой-то рабочий уехали. Грузовик был еще в виду музея, когда нарвался на мину. Кто заложил ее? То ли местное Сопротивление, то ли коммунисты… Каковы бы ни были их намерения, я всегда считал, что именно они несут ответственность за этот взрыв и его последствия. Злободневная политика – ничто по сравнению с подобным шедевром. Люди приходят и уходят – вы, я, полковники СС… Но великое искусство? Когда я увидел столб дыма и горящий грузовик, то испытал искреннюю скорбь, как от потери брата. И наверное, вот почему я впоследствии сделал величайшего живописца Голландии своей специальностью.