Чтение онлайн

– Не бойся, это наш, - успокоил Яков Ефимович.

– Истый защитник бедноты. За то, что защитил дехкан от бесправия, со службы изгнан господином Юнкевичем. Теперь на железную дорогу подался.

– Других защищать легче, - смущенно отозвался Лесовский.
– Попробуй себя защитить.

– Ты одних защищаешь, тебя защищают другие - на этом совесть человеческая строится, - рассудил Яков Ефимович.
– Говори, не бойся, что стряслось-то?

– Да ничего особенного, - ушел от прямого ответа Лесовский.
– Просто душа не на месте. Мысли мечутся. Много всяких противоречий в жизни - поди, разберись в них.

Зотов снисходительно улыбнулся.

– Эка, брат, куда тебя прет. Тут без пол-литровки черта с два разберешься, а спиртное с первого дня войны запрещено. Жизнь рождается в противоречиях и умирает в них.

– Философия - вещь полезная, - улыбнулся Яков.

– Но и винишка по стаканчику можно. Маша, подай нам бутылочку винца!
– крикнул он, не вставая из-за стола.

Мария Тихоновна поставила бутылку портвейна и подала закуску. Яков Ефимович налил в стаканы.

– Ну что, граждане, давайте выпьем за ликвидацию противоречий? А то дюже давят они на сознание.

Лесовский выпил и вновь вернулся к своей мысли.

– Ну, хотя бы ваши противоречия - эсеров и эсдеков, - начал он.
– Обе партии за скорейшую революцию, а содержание программ у вас разное. Я вот раскидывал умом и пришел к выводу, что социал-революционеры озлобляют не только махровых дворян, во и простую рабочую среду.

– Сложный вопрос, - сказал Зотов. Помолчав, добавил: - Для несведущего - сложный. Я бы мог просветить тебя, инженер, коли имеешь желание.

– Просветим, куда он денется!
– подхватил беседу Яков Ефимович.
– Но для порядка я хотел бы спросить. Вот ты, Николай Иваныч, дехкан пожалел, но неужто тебе не жалко рабочих и крестьян, которые каждый день ни за что, ни про что тысячами гибнут на войне?

– Почему же не жалко?
– обиделся Лесовский.
– Что я, зверь, что ли.

– Ну, ежели так, то воюй вместе с нами против войны! Надо любыми силами и возможностями остановить кровопролитие и возвратить солдат. Они необходимы для революции. Неужели не понимаешь?

– Понимаю прекрасно. Вы, Яков Ефимович, и в прошлый раз мне об этом толковали. Да только не пойму я, каким образом мне воевать, если я все время в разъездах?

– Тебя-то нам и не хватает, Николай Иваныч. Ты же все время рядом с солдатами. Их в Красноводск к пароходам везут, и ты едешь с ними. Раненые с Кавказа возвращаются - опять ты около них. Заводи осторожно антивоенные беседы. Кому, мол, нужна воина! Не за капиталистов надо воевать, а поднимать народ, и в первую очередь солдат, на свержение царского строя. А чтобы увереннее тебе чувствовалось, мы прокламациями снабдим. Ну, так как?

Лесовский задумался, взгляд его посуровел, и лицо стало серьезным. Зотов, внимательно следивший за ним, заметил:

– Тут помимо желания еще и мужество надо иметь большое. Дело рискованное. Промахнешься - в лапы жандармам угодишь, на каторгу сошлют. Коли жена есть - всю жизнь ей искалечишь, а дети по миру пойдут...

– Жены и детей у меня нет, - признался Лесовский.
– Да и, как мне кажется, не из робкого я десятка. Попадусь, то можете быть уверенными, - товарищей не выдам.

Генерал Куропаткин, знакомясь с обстановкой в Туркестанском крае, побывал в Чарджуе, Мерве у ханши Гюльджемал, в Кушке у генерала Востросаблина, я в сентябре, рано утром, приехал в Асхабад.

Кортеж автомобилей проследовал по улице Анненкова, свернул на Штабную и выехал на Скобелевскую площадь, где стояли в каре войска асхабадского гарнизона. Как только Куропаткин вылез из автомашины, тотчас зазвонили все колокола военного собора, а затем рядом, на Горке, грянул пушечный выстрел. Генерал обошел строй солдат, спрашивая о настроении, о том, как кормят, готовы ли нижние чины защищать, не жалея живота, государя и матушку Россию, затем направился в собор.

К двум часам дня генеральский кортеж остановился возле дома начальника области, скрытого сенью тенистых карагачей. Блики солнца, пробиваясь сквозь листву, падали на накрытые столы в аллее у дома. С тревожащей дрожью ступил Куропаткин на крыльцо, оглядывая каменный особняк, в котором когда-то жил. Дом был таким же, как и прежде, ничего в нем не изменилось. Тот же коридор с вешалками и низкими полками для обуви и щеток. На дверном стояке отметина: это сын Алешка, было ему лет десять, когда он, измеряя рост, испортил перочинным ножом гладкий брус. Куропаткин хотел было заглянуть в кабинет, в котором когда-то провел немало часов, изучая экономику Туркестана и читая письма от родных и родственников, но постеснялся: «Не слишком ли я беспардонно веду себя тут!» В гостиную, однако, вошел и удивленно остановился. В глубине комнаты, на том же самом месте, как я в давнюю пору, стоял черный рояль, и диван У стенки - тот же, с высокой спинкой и фигурными овальными боковинками. В этой гостиной частенько по вечерам музицировала его жена Сашенька, а он, полулежа на диване, читал газеты и слушал ее игру. Вспоминалось и то, как рассерженная супруга учила бестолкового Лелю (так в детстве ласкательно называли сына) нотной музыке, а он ревел и отказывался сесть за рояль. «Боже ты мой, как же давно это было!
– с тоской подумал старый губернатор.
– Леля давно уже стал Алексеем Алексеевичем, а моя милая Сашенька превратилась в бабушку Александру Михайловну. Состарились все, в том числе и я, а рояль по-прежнему блестит черным лаком». Куропаткин подошел к нему, провел пальцем по крышке. Рояль издал тяжкий звук, словно вздохнул, жалуясь старому хозяину на то, что никто к его клавишам не садится, и оттого он зарос пылью. Воздух в гостиной тоже пах пылью. «Вероятно, эта старая развалина, бывший ташкентский полицмейстер Кал маков не приглашает к себе гостей, а его супруга не дружит с гарнизонными дамами - иначе пахло бы здесь духами!» Куропаткин сел на диван и, откинувшись на спинку, запрокинул голову.

– Вам плохо, ваше высокопревосходительство?!
– испуганно спросила жена Калмакова, все время наблюдавшая за генерал-губернатором.

– Нет, нет, спасибо... Я посижу здесь минут пяток.
– Генерал улыбнулся.
– Устал малость... Накрывайте пока на стол.

Она ушла, притворив дверь, и он вдруг физически, ощутил, как далеко вперед ушло время, а пгошлое состарилось. «Вряд ли, - подумал он, - попытки мои оздоровят и омолодят уставшее общество. Был взлет в первые годы колонизации - желания, порывы, надежды на обновление. Построили железную дорогу, заводики, кустарные мастерские, появилась туркменская буржуазия с кадетским образованием, но не хватило ни духовных, ни экономических сил у матушки России постоянно поддерживать прогресс, и некогда сулящий здоровые нормы жизни Закаспий стал постепенно недомогать, угасать и покрываться пылью. Но что же я есть - за что ратую? Конечно, снимая с себя вину за поражение в войне с Японией, я задушу восстание в Средней Азии! Я реставрирую туземные конные сотни, и они, надменные и тщеславные, служа мне, воскресят мою былую славу. Но это будет всего лишь реставрация прошлого, но не рождение будущего. Будущее туманно - все зависит от исхода войны, и ее надо любой ценой выиграть».

Выйдя во двор, Куропаткин сел за стол, обвел тяжелым, усталым взглядом господ и, не вставая, что он во время застолья делал редко, сказал:

– Просьба к вам или требование, как вам будет угодно, так и понимайте, сводится к одному - заставить всякого живущего в Закаспии, не жалея сил, трудиться на оборону. Понаблюдал я нынче за асхабадскими обывателями, за их аморфной апатией, и самому занеможилось. Конечно, господа, с фунта хлеба не порезвишься, но и складывать руки да глядеть на все пустыми глазами - тоже, однако, негоже. Серость и запустение кругом - вот что я вам скажу, - заговорил он громче и строже, словно зажигаясь от собственных слов.
– Понастроили за мое отсутствие много контор и прочих учреждений, - банки, гостиницы, хлопкоочистительный и маслобойный заводы, мыловаренный, кишечный, кирпичный, - и производительность вроде в сводках большая, а продукции не видно. Да и одно лишь слово - заводы, а по сути - кустарные мастерские. Все внимание уважаемых господ приковано к ним, а сельские общины, о которых я денно и нощно пекся, вовсе без внимания остались. О них у вас и речи нет... Сколько вокруг Асхабада русских поселений, а ну-ка, вспомним! Комаровка, Янгоб, Рербергский, Романовский, Нефтоновка, Ванновский, Обручевка, Михайловка, Нижняя Скобелевка, Верхняя Скобелевка, Прохладный, Самсоновка... Что еще?

– О своем, Куропаткинском, забыли, - подсказал Доррер.

– Я забыл, но вы-то, господа, должны помнить. Вы, судя по всему, начисто обо мне забыли - до сих пор в Алексеевке, под Кушкой, сельскохозяйственная школа не открыта. Туркменские общины вовсе без внимания. Вот полковник Хазарский доложил мне - в нынешнем году у закаспийских мировых судей находится около четырехсот дел, и половина из них не рассмотрена. Кяризные дела в самом жутком состоянии. Вам, граф, я вынужден сделать порицание за столь невнимательное отношение к туркменскому обществу.