Закодированный
Шрифт:
– Таня, ведь это страшно – маму не помнить.
Она мысленно охнула.
Она, может быть, впервые почувствовала, что это такое – ничего не помнить. Она вот к хворающей матери, гадина такая, ездит два раза в год (правда, все время уговаривает переехать в город, но та не соглашается), вспоминает ее, если честно, не каждый день, а то и не каждую неделю, закопавшись в своих делах, но представить, что вообще бы ее не помнила… Это же все равно что не от матери, а из воздуха родиться и, то есть, не чувствовать себя человеком! Жуть какая!
И Татьяна, не думая, правильно или неправильно, да как он поймет, да что это значит, подошла к Георгию, сидевшему за столом, обняла руками его голову и сказала:
– Господи… Бедный ты мой…
А он прижался щекой к ее руке. А потом взял и поцеловал руку.
Поднял голову, увидел, что Татьяна тихо плачет.
– Перестань. Все вспомню, никуда не денусь.
– Да я не про тебя.
– А почему тогда?
– Первый раз в жизни, блядь, руки целуют! – сказала Татьяна и отошла.
Именно так она и сказала, и я ничего с этим не могу поделать. Татьяна хорошо училась в школе, старалась себя воспитать, лишний раз не ругалась матом, даже с подвыпившими покупателями, при детях не выражалась вообще. Но сказала так, и, повторяю, изменить ее слова я не в силах.
Харченко не бездействовал.
Послал новый запрос, приложив фотографию, описав ситуацию и указав, что данный неопознанный гражданин является, скорее всего, жителем Москвы или Московской области. Возможные профессии – строитель, футболист. Но не исключено, что и вор. Впрочем, всё это бывает сочетаемо.
Но ответа все не было.
Он звонил: ищут ли?
Отвечали: ищем, никаких результатов. Сам в нашей системе работаешь, знаешь, насколько бывает трудно найти человека, а найденного – опознать.
Харченко не столько заботился о служебном розыске, он все чаще думал о Татьяне.
Сначала ему казалось, что это вполне привычные мысли – плотские. Или, если говорить современным языком, которым лейтенант владел в совершенстве, сексуальные. Подобные мысли овладели им лет с тринадцати и почти никогда не отпускали, что его не тревожило: парень видный и на видном месте, он устроил свою жизнь так, что за возникновением желания сразу же следовало осуществление оного. Во-первых, дюжина знакомых девушек из продавщиц, парикмахерш и молоденьких работниц сбербанков (только Харченко знает, как любвеобильны эти тихие девушки, весь день считающие чужие деньги – может, их это и возбуждает?). Во-вторых, постоянная, хоть и опасная, связь с женой заместителя начальника отдела, пьяницы, страдающего мочекаменной болезнью. В-третьих, бесплатные девушки из интим-салонов, которых в Чихове, как в городе приличном, цивилизованном, было целых три.
То есть – без проблем.
Но о Татьяне он думал как-то иначе.
Это его раздражало.
Он находил причину почему-то не в ней и не в себе, а в Георгии. Решил, что его чисто эстетически возмущает сожительство красивой молодой женщины с фактическим бомжем.
А когда Георгий из бомжа превратился в нормального работника, раздражение увеличилось.
Он посетил ландшафтное строительство у дома Ренаты Ледозаровой и спросил Георгия:
– На основании чего трудимся?
– На основании желания! – встрял Одутловатов.
– Я без шуток! – жестко сказал Харченко. – Где документация? Где подряд на работы? А?
– А чего ты к нам-то пристаешь? – вмешался Кумилкин, считая своим долгом почти вора почти в законе (каковым он себя считал) не церемониться с ментом. – Иди вон к хозяйке, у нее и спрашивай!
– Я и без этого знаю: подряда нет, документации нет. Типичный уход от налогов! Придется прикрыть вашу лавочку!
Георгий вылез из очередной ямы, которую копал, и спросил не по теме:
– Обо мне не узнали ничего?
– Это вопрос второй, – сказал Харченко. – Не узнал пока. А раз так, то вы никто. И работать не имеете права!
– У нас каждый имеет право на труд! – вспомнил советский писаный закон Одутловатов.
– Зато не каждый имеет право на оплату! – тут же напомнил ему Абдрыков другой советский закон, неписаный. (Впрочем, не только советский.)
Тут подъехала на своей серебристой машине Рената. Вышла.
– В чем дело, Виталий?
Они знали друг друга – и вполне коротко, по имени и на «ты». Виталий, правда, не был в числе претендентов на руку, сердце или тело Ренаты, но она в этом и не нуждалась: чин у него не тот.
Виталий на приятельское обращение не откликнулся, повел себя официально:
– Что за люди, Рената Владимировна? На каком основании работают?
– А пойдем в дом, объясню.
Виталий сразу понял, зачем его зовут (денег сунуть на бедность), и отказался:
– Я и здесь послушаю.
– Да? Тогда я тебе ничего не скажу.
– А как же?
– А так же!
И через день Ледозарова привезла Харченко и вручила ему при свидетелях папку с документами:
– На. Договор и все, что надо. И бригада оформлена. С льготами через общество инвалидов, бригадир сам инвалид второй группы, Одутловатов Олег Трофимович, можешь проверить.
– Не буду я проверять! – отстранил папку Харченко. – На это другие органы есть. Я просто спросил в смысле соблюдения законности.
– Соблюдена, Виталя. На сто процентов!
И она ушла, оставив Виталия огрызаться на шуточки коллег, которые сразу сообразили, в чем дело.
– Нашел с кем связываться, чудак!
В самом деле, связываться с Ренатой Ледозаровой было пустым занятием – прожженная и опытная деловая женщина.
Но не сухая бизнесвумен и не торговка, выбившаяся в люди: у нее за плечами, между прочим, был педагогический институт, факультет физического воспитания (неплохо играла в волейбол когда-то). Да и упомянутая мать-челночница была по образованию ветеринар, просто время ее вынудило заняться прикладным бизнесом, а как все наладилось, Рената помогла ей открыть лучшую в городе ветеринарную клинику с умеренными ценами. К тому же все чиховцы знают: если кто примчится с любимым болящим котом или захворавшей неожиданно собакой, а денег по бедности не окажется, то примут и без денег, в долг.