Чтение онлайн

Но пулемета у меня не было, а применять автомат не имело смысла что против стаи безглазых собак, что против этого монстра, словно сошедшего со страниц «Собаки Баскервилей» и при этом увеличенного как минимум раза в полтора. Что за тварь? А хрен ее знает, в «Энциклопедии Зоны» про нее ни слова. Спецом для меня, что ль, кто-то из ученых сюрприз вырастил? Надо будет у Сахарова спросить, если встретимся, конечно. Но, судя по идеальной сохранности мышц при полном отсутствии кожных покровов на теле кошмарной псины, вряд ли это мутант. Больше похоже на творение рук человеческих…

Ну, вот опять, размышления черт-те о чем. Но это завсегда лучше, чем распространенные реакции большинства людей на опасность — ступор, доставшийся людям от примитивных предков, мол, мертвого не сожрут, или же паническое бегство хоть куда-нибудь, лишь бы подальше от опасности, подставляя при этом врагу незащищенную спину. Ни то ни другое не мой случай. Замершее тело с остекленевшими от ужаса глазами или, притормозив, скушают не спеша, или, не сбавляя скорости, сметут в ближайшую аномалию. А бежать просто некуда, ибо сзади в процессе очистки ноги от зловредной таксы я успел разглядеть краем глаза огромное черное пятно и легкий пылевой вихрь рядышком с тем пятном — две милых соседки, «Воронка» и «Карусель», обе неслабых размеров. Правда, за ними, похоже, уже чисто и даже проход меж холмами виднеется, но легче до Пекина в позе снорка добраться, чем целым проскочить через практически соприкасающиеся аномалии таких размеров. Эх, а в центре почти невидимого вихря равномерно пульсирует сердце — артефакт «Душа», и весьма солидный, соответствующий габаритам гигантской «Карусели». Таких «Душ» мне раньше видеть не доводилось.

Но это все в настоящий момент абсолютно бесполезная лирика, которая плещется в моей голове как дерьмо в аквариуме, в то время как собака, размерами похожая на лошадь, стремительно сокращает расстояние между мною и своей пастью, сильно смахивающей на зубастый чемодан.

И что мне оставалось делать? Счет шел на доли секунды, и я, забыв о боли в прокушенном квадрицепсе, перенес вес тела на здоровую ногу, одновременно выставляя перед собой «Бритву»…

Удар был страшным. На ногах я устоял, но шаг назад пришлось сделать — иначе б я просто грохнулся навзничь, приземлившись головой точно в аномалию. А так я лишь почувствовал, словно меня кто-то схватил сзади за куртку и пока что не сильно, но настойчиво потянул на себя.

Мне не хотелось думать, кто это был — «Воронка» или «Карусель». Нельзя об этом думать, когда прямо перед твоим лицом нависла воняющая полуразложившимся мясом клыкастая пасть и хрипит, и рычит в бессильной ярости, силясь сомкнуть челюсти.

Но сделать это огромной собаке было не просто. Ее удар я принял встречным движением, по локоть всадив обе руки в разверстую пасть мутанта. Иного выхода у меня не было — только ударить навстречу, гася инерцию разбега собаки и при этом вонзая «Бритву» ей в небо.

Клинок легко распахал плоть и глубоко воткнулся в кость. Предплечьем второй руки я в это время уперся в нижнюю челюсть монстра и изо всех сил раздирал сейчас его пасть. Хорошо, что рука попала не на клыки, а на передние резцовые зубы — пострадал лишь рукав куртки и кожа предплечья. В случае контакта с огромными клыками предплечье наверняка было бы распорото в лохмотья.

Я видел ее глаза в трех дециметрах от своего лица — кровавые шарики, похожие на брюшко сытого комара. Без зрачков, без мыслей, которые при желании можно разглядеть во взгляде даже самой глупой собаки. У этой в глазах не было ничего, кроме крови. И не хотела она ничего, кроме крови и мяса. Моего мяса.

Она давила на меня своей тушей, изо всех сил упираясь лапами в землю. Повалить и растерзать? Возможно. Но этого я не дам ей сделать. Тем более что я не просто раздирал пасть твари, но еще и пытался выдернуть из ее черепа застрявший клинок, расшатывая нож и причиняя мутанту нешуточную боль.

О своей боли я не думал. Боль придет потом к кому-нибудь из нас — к тому, кто останется в живых. Сейчас мы были слишком заняты, чтобы обращать на нее внимание.

Но силы заканчивались у обоих. Гигантская собака уже не пыталась захлопнуть пасть. Она лишь упиралась задними лапами в землю, оторвав передние от земли, и давила, давила, давила…

Внезапно я понял, что она делает. Разочаровавшись в завтраке, отчаянно цепляющемся за жизнь, мутант решил прикончить его по-любому, пусть даже ценой собственной жизни.

Мне удалось немного повернуть голову, и то, что я увидел за своим левым плечом, мне не понравилось. Брызги слюны, вылетающие из пасти мутанта, попадали на невидимую пленку, висящую в воздухе, границу аномалии, раскинувшейся над абсолютно гладкой, словно подметенной веником, проплешиной на земле. И от этих гнойных капель по поверхности «Карусели» тут и там расплывались радужные пятна, очень похожие на бензиновые, которые образовываются на поверхности луж…

И такое меня зло взяло, что ни в сказке сказать, ни пером расписать по наглой мутантовой морде. Нахлынуло из прошлого, словно ведро ледяных помоев на голову опрокинули…

Снова Васька Козлов из седьмого «А» с налитыми кровью глазами вдавливал меня в поганую лужу, и снова мне не хватало сил, чтобы справиться с уродом. Правда, там, где не хватает сил, иногда выручает рывок отчаяния. Тогда, в детстве, я неожиданно для себя и для Васьки рванулся сначала вперед, увлекая за собой более грузное тело противника, а после, оттолкнувшись ладонями от асфальта, дернулся назад. В школе класса до шестого я был тощим как жердь, и мне не составило труда проскользнуть под грузным телом Козлова, который, к удивлению зрителей, согласно законам физики воткнулся жирной мордой в ту самую бензиновую лужу, в которой он собирался умыть меня.

И хотя сейчас я был лицом к противнику, физика всегда остается физикой. А злость, помноженная на отчаяние, и есть тот самый спасательный круг, что выручал человека тысячи лет назад в схватках с саблезубыми тиграми и иными тварями, охочими до живого мяса.

Я рванул руку с ножом вверх и за голову, при этом подныривая под собаку и стараясь проскользнуть между ее лап с черными когтями, длинными, словно человеческие пальцы. И хотя я был уже далеко не тощим школьником, мне это удалось, хоть когти передних лап и превратили в лохмотья куртку на моей груди, когда собака, пытаясь остановить инерцию полета, бешено молотила ими по воздуху. Но уж слишком отчаянно пыталась она вдавить меня в аномалию, и, когда я исчез, при этом, добавив ускорения ее телу последним ударом ножа, псина успела лишь коротко взвизгнуть перед тем, как всей своей тяжеленной тушей врезаться в «Карусель»…

Удар был такой силы, что артефакт, лениво покачивающийся на воздушных волнах внутри аномалии, вылетел из нее словно снаряд из пушки. Если б я был поэтом, я бы, возможно, придумал красивый стих о том, как ловко я телом врага выбил душу из аномалии. То есть «Душу» из «Карусели». Но поэт из меня никакой, да и не до стихов как-то, когда на каждом шагу поджидает тебя проза жизни в чистом виде. Может, как-нибудь роман напишу на досуге. Да нет, похоже, одним романом не обойдется, тут этой самой прозы жизни как раз на трилогию наберется…