Заложник
Шрифт:
– Все. – Губы дочери побелели и вытянулись в линейку. – Все слышала и все поняла.
– А тебе не кажется, что тебе рановато все понимать? И потом, понимаешь, что, подслушивая, ты совершила очень некрасивый поступок?
– Не понимаю, – еще больше ощетинилась дочь. – По сравнению с тем, что вы обсуждали в кабинете, мой поступок – невинная шалость.
– Ничего себе шалость. Ты, доченька, понимаешь, что вмешиваешься в дела государственной важности?
– А ты не понимаешь, что твои друзья-соратники тянут тебя в ту часть истории нашей страны, где все страницы черные? Папочка, я уже говорила маме, плакала, думала. Я не хочу, чтобы ты был заодно с ними, чтобы потом мне стыдно было смотреть в глаза друзьям. Ты же не такой! И потом, ты же подписал меморандум. Я читала. Ты поступил очень красиво, мудро, а теперь тебе выкручивают руки. Ты же меня сам учил читать историю между строк и делать выводы. Папа! Читай историю между строк, не поступай против истории, против себя…
Наташа заводила себя, что с ней бывало крайне редко, и, казалось, была на грани срыва.
– Девочка моя, успокойся. Не знаю, что уж там у тебя в голове, чем она забита…
– Перестань со мной говорить в таком тоне. Я уже не девочка. Причем не только в смысле возраста. Не смотри на меня так. Да, я не девочка и похожа на тебя. В смысле – умею думать и сопоставлять. И делать выводы.
Казалось, отец ее уже не слышал.
– Мама знает? – выдавил он.
– Что знает? Я тебя не понимаю. Где мама и где меморандум?!
– Да я не об этом. О том, что ты призналась. Ну, что ты не… Ну, что ты взрослая.
– Ах, ты об этом. Да пойми, я тебе не призналась. Сейчас девушки уже не признаются в этом, а просто ставят в известность. Другое время, понимаешь? А мама? Она не знает. Или не хочет знать.
– Кто-то из наших? Из дома?
– Так я тебе и сказала. И не пытай. Это моя жизнь.
– Тогда скажи, где меморандум? Фу ты, при чем тут меморандум? Кто он? Нет, ладно, о меморандуме поговорим завтра. Только скажи, он у тебя?
– Уже не у меня. Но в надежном месте, чтобы тебя никто не подставил, не заставил изменить самому себе. А сейчас, прости, я все же болею. Жутко разболелась голова, может, удастся поспать. – Повернувшись, она вышла.
«Наталья совсем стала взрослой», – подумал отец, провожая дочь рассеянным взглядом. Потом налил себе водки и заперся на ключ. Если бы его дочь знала о существовании еще четырнадцати копий меморандума, о том, какие страсти кипят вокруг, она, может быть, и не была столь решительна, как сейчас. Если бы все люди, посвященные в историю с меморандумом, были столь честны и последовательны, как она, вся история с документом, возможно, не стоила бы ломаного гроша.
Утопия.
Президентская дочь конечно же заснуть не смогла, голова разболелась невыносимо. «Наверное, всетаки поднялась температура, – предположила Наташа и решила ее измерить. – Пригодится для отговорок с родителями». Ведь папа не отстанет с вопросом, куда делся документ.
Пока президентская дочь занималась или, точнее, не занималась душевным и физическим самолечением, там, внизу, отец, несколько остывший от разговора благодаря трем рюмкам водки, приказал вызвать «дядечку Петечку». Тот незамедлительно явился. Президент без излишних предисловий спросил:
– Куда возили Наталью?
– Когда, сегодня? – хрипло переспросил водитель, смекнув, что дело с сегодняшней поездкой с Наташей явно нечисто.
– Не прикидывайтесь валенком, докладывайте.
– Как обычно – в школу заехали на пару минут. Наташа там какие-то задачки взяла. И сразу же обратно. Я еще спросил ее, что за срочность? Ведь болеет… А ваша дочь сказала, что предстоит важная последняя контрольная, кажется, по математике.
«Дядечка Петечка» принципиально решил выполнять обещание, данное Наталье: не выдавать ее.
– Свободен.
Как только тот шофер покинул кабинет, Президент вызвал начальника своей личной охраны:
– Макарыч, хочу попросить о личном одолжении. Не подключая особо никого, не могли бы вы как-то узнать, куда ездила моя дочь?
Президент перевел дух.
– Извините, но вы же сами распорядились оставить девочек в покое и оставить с ними только водителей.
– Ну да, правильно, распорядился. Я доверяю своим дочерям. Но тем не менее разве как-то нельзя узнать?
– Постараюсь, – с некоторым сомнением сказал личный охранник «семьи» полковник Хитров. – Разрешите выполнять?
И не дождавшись очевидной команды, вышел.
Уже в ходе разговора полковник знал, что выполнить задание ему не составит ни малейшего труда. Но говорить об этом по своим, только ему известным соображениям, сразу не стал. Через два часа благодаря всевидящим и всезнающим постовым столичного ГИБДД у него на столе лежала полная картина передвижений машины президентской дочери. Кроме школы и ГУМа никаких других остановок в ней не значилось. Хитров доложил Президенту об этом с его точки зрения радостном факте. Но Президент отреагировал по-своему.
– Зови этого стервеца, – распорядился он.
– Какого стервеца? – не понял начальник личной охраны.
– Этого, как его? Ну, дядечку Петечку.
Водитель пришел быстро, словно ждал развития событий за входной дверью. Судя по его растерянному лицу, было очевидно, что начальник охраны уже сделал «дядечке Петечке» соответствующее внушение.
– Почему скрыли, что, помимо школы вы завозили мою дочь в ГУМ? – задал вопрос Президент как можно строже.
– Так сами поймите, ваша дочь попросила не трепать языком, ну я, старый хрен, обещал. Потому что не вижу ничего плохого в том, что ваша дочка решила втайне от родителей и сестры купить для них новогодние подарки. Вот и вся тайна, – подытожил он.
– Не понимаю, почему из этого надо делать тайну? – растерялся Президент.
– Значит, плохо я объяснил. Потому что сюрприз! Девушка захотела сделать своим родителям сюрприз! А о сюрпризах не предупреждают.
Водитель объяснял терпеливо, как маленькому, а Президент действительно ничего не понимал. Получалось, если верить водителю, что документ все еще находится в доме или в школе. Не в ГУМе же?
– Кошмар какой-то, – сорвалось с его губ.
– Простите, не понял? – спросил водитель.