Чтение онлайн

Хосейка отыскал на нартах палочки с зарубками отца. По палочкам пастух вел счет оленям в стаде. Маленькие зарезы ножом - единицы, большие - десятки. После каждого месяца Отела стадо росло, прибавлялось. Олешков становилось все больше.

Под широкими круглыми кольцами на палочках другой счет. Его тоже вел старательный пастух. Зарубка - это черная ночь, пурга, когда на стадо нападали волки, медведи и росомахи. Много на палочках зарубок - много задранных оленей!

"Трудно было отцу, - подумал Хосейка.
– Ждал, когда я вытянусь, буду ему помогать. Не дождался. Матери трудно было охранять стадо. Даже вороны долбили телят, разбивали головы!"

Хосейка уселся с отцовскими палочками перед чумом. Вспомнил, что отец отмечал его рост по хорею. Поставил хорей рядом с собой. Вот маленькая отцовская зарубка.

"Расти, сынок! Охотником будешь. Я тебе щенка привез. Белые лапки у него. Сам корми, твой будет. Как назовешь?

– Лапа!

– Пусть будет Лапой!"

Расстроился Хосейка от воспоминаний. Но долго он не умел грустить. Стал думать о другом.

Далекий собачий лай напомнил ему о черной лайке. Ему надо узнать, куда она делась. Решил, что собаку обязан наказать, чтобы никуда не убегала. Она должна лежать перед чумом. Если бы у них были олешки, должна была бы их загонять и стеречь!

– Лапа, Лапа!

Но и на этот раз черная лайка не явилась. "Отбилась от рук, - твердо решил Хосейка.
– Отец говорил, чтобы я учил ее лаской. Я никогда ее не бил, а сейчас придется отхлестать ремнем. Росомахи погрызут на нартах зимние малицы, а ей до этого нет никакого дела. Должна знать свое место!"

Неожиданно Хосейка задумался. Помимо его воли рождались звонкие слова. Надо было скорей собирать их вместе. Он закрыл глаза и начал читать:

Отчего мне так хочется петь?

Отчего мне так хорошо?

Никто не знает!

Полетит мой аргиш

Сквозь ветер и пургу,

Весь яркий, весь в снегу.

Вот почему мне так хорошо.

Полетит мой аргиш

К Щучьей глубокой реке,

Полетит по широкой равнине,

Все узнают,

Отчего мне так хочется петь!

Отчего мне так хорошо!

Хосейка не заметил, как к нему на брюхе осторожно подползла Лапа. Он долго сочинял стихи и не замечал ее. Случайно повернулся и остолбенел.

– Ты откуда здесь взялась?
– он хмуро сдвинул насупленные брови.

Морда у собаки была вымазана землей и грязью по самые глаза.

– Где носилась? Я тебе кричал. Почему не прибегала?

Лапа спокойно выдержала злой взгляд хозяина, виновато помахивая закрученной баранкой хвоста.

– Думаешь, я поверю, что ты тут все время лежала?

Черная лайка утвердительно тявкнула. Обиженно отвернула голову от хозяина. Принялась старательно очищать грязь, работая поочередно лапами и языком.

– Посмотри на свою морду, - ругал собаку мальчик.
– Хоть бы умылась в ручье. Думаешь, я не знаю, что ты пеструшек ловила?

Собака молчала. Виляла хвостом, стараясь вымолить прощение.

Над чумом низко пролетала стая чирков, опахивая Хосейку и собаку ударами крыльев.

Лапа беспокойно вскочила. Острым носом жадно стала ловить запахи. Долго следила за стаей, которая немного покружилась над болотом, а потом неожиданно скрылась за дальними буграми.

Собака зевнула, успокоилась. Растянулась на земле.

– Утятины захотела?
– Хосейка подошел к Лапе.
– Пеструшки надоели тебе? Да?

Неожиданно чирки всей стаей появились над стойбищем и с ходу сели на воду недалеко от чума.

Лапа рванулась вперед, но Хосейка вовремя крепко схватил ее за ошейник.

– Утятины захотела?.. Аргиш прибегал, ты не видела... Зубы лечила. Меня не разбудила... Росомахи погрызут малицы на нартах, тоже не заметишь... Что в стаде случилось, знаешь? Молчишь... Я не слышал Моржика... Он тоже утром не лаял. С тобой бегал? А ты случайно Замарайку не гоняла? Давно я уже Замарайку не видел... А может быть, ты вместо пеструшек птенцов на гнездах давишь? Утят или гусят? Ты смотри у меня! он строго погрозил собаке пальцем.
– Если ты слов не понимаешь, посиди без охоты. Так будет лучше и мне спокойней. Замарайке будет лучше!
– Он достал из кармана веревку и старательно привязал правую ногу собаки к нартам.

В тундру давно пришли белые ночи. Солнце не спускалось с неба, обогревая холодную землю, растапливая по рекам и ручьям снежинки и последние льды.

Мальчик знал, что время нельзя торопить и нельзя остановить. Это не олений аргиш. Он вспомнил свою ссору с Нярвей и улыбнулся. Зря она хотела подгонять дни. У них свой бег, и хорей им не нужен!

На переменке к нему подбежала Нярвей, отвела в сторону и сказала:

– Хосейка, скоро у нас каникулы. Десять дней осталось!

– Ну и пусть.

– Ты понимаешь, что говоришь?
– у Нярвей даже округлились глаза.
– У нас будут ка-ни-ку-лы! Ка-ни-ку-лы! Десять дней ос-та-лось!

– Ну и пусть ка-ни-ку-лы!
– он решил подразнить Нярвей и тоже растягивал слова.
– Ка-ни-ку-лы не пелей, их не подгонишь!

Нярвей обиделась и убежала. Глупая Нярвей. Нашла о чем волноваться. Придет время каникул, Мария Ивановна скажет. Не забудет!

Два дня Нярвей дулась и не разговаривала с ним. А ему все равно. У него нет времени думать и гадать, почему она поругалась с ним. Нет времени мириться с ней. Он знает, что с девчонками лучше не водиться. Придут каникулы, и они перестанут бегать в интернат. А пока Мария Ивановна не улетит отдыхать в Москву, она будет ходить по чумам и раздавать книжки. Будет заставлять читать. Будет осматривать уши и руки. Разве это каникулы, когда надо умываться и чистить зубы каждый день.

Лапа вздрогнула. Быстро вскочила. Подняла голову, внюхиваясь в порывистый ветер.

Хосейка тоже услышал глухой лай собак на краю стойбища, у реки. Не было никакого сомнения, что собаки подняли зверя и гнали его.

– Хосейка!
– издали закричала Нярвей, подбегая к чуму.
– Я лисенка видела. Бежим скорей.

– Замарайку?

– Черного лисенка!
– запыхавшись, сообщила испуганная девочка. Помнишь, я тебе говорила? Есямэта побежал за ружьем. А за ним - Тэбко со своей двустволкой и Сероко.