Заморозки
Шрифт:
— Как же тебя отпустил Большой Театр? — спросил я.
— Никак. Я у него не спрашивала. Просто собрала вещи, и отправилась в аэропорт. Билеты и маршрут были обговорены заранее, я только следовала графику.
— Но что скажут в театре?
— Не знаю. Я не вернусь в театр.
— Как это?
— Я не вернусь в Союз. Во всяком случае, в ближайшее время.
— То есть…
— Я теперь боевая единица сама в себе.
Я смотрел на маменьку, и не узнавал. Вернее, узнавал.
— Мне, Чижик, сорок пять. Хватит играть по чужим правилам. Надоело гадать, поедем на гастроли в Милан, или в Ереван. Надоело дрожать перед комиссиями — достойна ли Соколова-Бельская представлять советское искусство перед зарубежными зрителями, когда она не может назвать генерального секретаря итальянской коммунистической партии. Надоело, что за месяц в том же Лондоне я заработала меньше, чем местная гардеробщица. Надоело слушать, что я по гроб жизни обязана партии и правительству. Много чего надоело. А, главное, я смогу выступать в полную силу ещё лет пятнадцать, вряд ли больше, и тратить их на крысиную возню — нехорошо.
— И как же ты будешь теперь?
— Не волнуйся, Чижик. Мои выступления расписаны на пять лет вперед.
— Когда же ты успела?
— Добрые люди помогли. Галина…
— Брежнева?
— Нет, Вишневская. Нашла серьёзного импресарио, а дальше дело техники. А Галина Брежнева… Она сама мне посоветовала уехать. Близится зима — во всех отношениях. Её лично пока не трогают, но она чувствует: скоро поставят на пыльную полку и велят не высовываться. Как было с семьёй Сталина, Хрущёва. То же ждёт и семью Брежнева. Отныне лозунг дня — не высовываться.
— А гражданство?
— Я отказываться не собираюсь. Лишат — так тому и быть.
— А как же папенька?
— Конечно, и ему, и тебе, Чижик, придется потерпеть. Может, отречётесь в печати, может, ещё что. Но я решения не изменю. Идея с заложниками не сработает. Я и так ждала год, чтобы ты стал чемпионом. Чемпиона не тронут, вряд ли. А то давай, оставайся. Бери своих девочек, и оставайся. Слава у тебя есть, деньги у тебя есть, будет и свобода.
— Свобода у меня и сейчас есть.
— Вот и подумай, нужно ли ею рисковать? Спасский живет в Париже, и не тужит. Твой нынешний соперник живет в Нью-Йорке, и не тужит. И ты тужить не станешь. Хочешь — пирожное, хочешь — мороженое! Любой турнир — твой.
— Такие дела с бухты-барахты не решаются, — ответил я.
— Неужели ты раньше об этом не думал? — спросила маменька.
— Думал, и серьезно думал.
— И что?
— Видишь — живу в Союзе. Мне нравится.
— Ну, живи, живи…
От автора
Седьмая книга закончена. Продолжение — здесь: https://author.today/work/296018