Замысел
Шрифт:
Точно в назначенное время у входа в «Литературную газету» В.В. был остановлен вахтером, который выспросил, кто он и куда идет. В.В. объяснил, что идет к Мыркину, который временно заменяет Котова.
– Ах, Котова! – Вахтер заглянул в какой-то список и – пропустил.
В лифте В.В. поднимался вместе с полной женщиной, державшей на растопыренных руках ворох бумаг, сверху прижимая их подбородком. Она доехала до четвертого этажа, локтем или животом как-то открыла лифт, вышла, затем железную дверь толкнула назад ногой. Он сомкнул внутренние деревянные дверцы, нажал на кнопку шестого этажа. По дороге быстро вытащил из-за пазухи общую тетрадь. На шестом этаже растворил деревянные дверцы, а перед железной дверью задумался, не зная, как поступить. Ручки нет, есть загогулина, вероятно, для открытия двери, ну а вдруг это не то? Вдруг он на это нажмет, и лифт вместе с ним рухнет?
Почему же он не посмотрел, как поступила та женщина?
Мимо зацокала каблуками еще одна.
– Извините, я не москвич, я первый раз в жизни еду в лифте. Я не знаю, как выйти.
Она посмотрела на него с большим любопытством. Возможно, впервые видела столь дикого человека. Она улыбнулась и показала, что делать.
Дверь с табличкой «В.Ф.Котов» он нашел без труда. Постучался. Дверь распахнулась, и в проеме с телефонной трубкой в руках появился Зиновий Матвеевич в рубашке со сдвинутым набок галстуком (пиджак на спинке стула), чем-то воодушевленный и озабоченный.
– Ах, это вы! Заходите. Садитесь, я договорю по телефону.
В.В. скромно опустился на стул, приставленный к стене. Положил на колени тетрадь. Огляделся. Кабинет небольшой. Такому известному человеку, каким был, очевидно, Котов, могли бы выделить что-нибудь посолидней. Стены белые с желтизной, слева от окна портрет Маяковского. Стол покрыт грудой бумаг, наваленных на него в виде стога. На вершине стога лежит портфель – один из двух замков оторван, ручка подвязана шпагатом.
Мыркин говорил стоя, прислонившись к стене.
– Так вот, я вам сказал, – кричал он, одной рукой держа трубку, другой поглаживая лысину, а глазами и сложным движением лицевых мускулов делая гостю непонятные знаки, – вы слишком злоупотребляете глагольными рифмами. Ими пользоваться можно, но очень умеренно. А вы пишите «волновал-рисовал-пахал-обскакал». Кстати к «обскакал» есть прекраснейшая рифма «аксакал». Дарю вам бесплатно и на этом привет, у меня посетитель.
Положил трубку, обратил свой взор на В.В.
– Все, я освободился, читайте.
– Что читать? – опешил В.В.
– Читайте то, что вы пишете, – строго сказал Мыркин. – Если стихи, то читайте стихи.
– Прямо сразу? – заколебался В.В.
– Почему же не сразу?
В.В. засуетился, стал торопливо листать тетрадь.
– Вы что же, наизусть не помните? – удивился Мыркин.
Он и вовсе сник.
– Почему же? Помню, но боюсь сбиться. – Стал торопливо листать тетрадь. «Матери», «Отцу»… Боже, все это детский сад! А впрочем, это все-таки ничего. – «Море»! – громко сказал В.В.
– Что? – вздрогнул Мыркин.
– «Море», – повторил В.В. и стал читать:
Остывает земля.Тени темные стелятся медленно.И внизу корабли…Зазвонил телефон.
– Извините! – Мыркин схватил трубку. – Алло! Слушаю! Рад вас приветствовать. – Прикрыв трубку ладонью, шепотом В.В.: – Читайте, читайте.
…И внизу кораблиопускают за борт якоря…Мыркин в трубку:
– Ну, конечно, я вам говорю, это чистый Багрицкий. Помните, как у него: «Ах, вам не хотится ль под ручку пройтиться? Мой милый, конечно, хотится, хотится…» – Отводя трубку от губ, машет свободной рукой, делает В.В. рожи и шепчет:
– Ну что же вы не читаете? Читайте, не обращайте внимания.
В.В. в смущении и сомнении читает:
…И вверху самолеттянет по небу нитку последнюю,и, как угли в костре…– И сразу же, – продолжает Мыркин в трубку, – возникает обстановка вокзала, и запах гари, и клубы пара, и вы ощущаете тяжелые усилия отходящего поезда, а может быть, между нами говоря, совсем не для печати… Там около вас дам нет?… Тяжелые усилия поезда и вакханалия совокупления. Вы чу вствуете? «А по-езд от по-хоти сто-нет и злится: хотится, хотится, хотится, хотится…» Кстати, эти стихи положены на музыку. Никогда не слышали? Извините, у меня слух не очень, но я попробую вам напеть… – В.В., шепотом: – Я вам говорю, не обращайте на меня внимания, читайте дальше.
В. В. читает:
…Далеко-далекотарахтит катеришко измызганный…Мыркин поет:
– «А поезд от похоти стонет и злится…» Нет, композитора я не помню. Может быть, это братья Покрасс, а может быть, и Богословский. Я не знаю. Хорошо, ладно, привет, у меня посетитель. – Положил трубку, повернулся к В.В. – Неплохо. «Тихо падают вниз звезды первые белыми брызгами…» Есть ненавязчивая аллитерация, и рифма «измызганный – брызгами» не затаскана. Слишком литературно и кого-то напоминает, но для начала неплохо. Как это там? «Остывает земля, тени темные стелятся…» Как? Медленно? Очень даже ничего.
В.В. был потрясен. Не столько оценкой, сколько необычайными способностями Зиновия Матвеевича. Он даже не представлял, что такое возможно. Читать, петь, слушать, запоминать и все это делать одновременно. Кто так умел? Юлий Цезарь? Наполеон? Кто-то из них. В.В. вдруг оробел. Если литературой занимаются люди с такими талантами, то куда же он-то суется? Правда, стишки его Мыркину вроде понравились. Но это он, может быть, просто так, из вежливости. Тем более, что В.В. железнодорожник.
– Что? – переспросил В.В.
– Я вас спрашиваю, кого вы знаете из современных поэтов? – повторил Мыркин.
Из современных он знал только двух:
– Твардовский, Симонов.
– А как относитесь к Луговскому? Что думаете об Асееве? А «Строгая любовь» Смелякова вам нравится?
Как из корзины, посыпались имена: Заболоцкий, Кирсанов, Казин, Кульчицкий, Недогонов, Наровчатов, Луконин, Слуцкий…
Боже! Наш стихотворец потел, ерзал и ежился. Да откуда же ему знать все эти имена, если он не представляет даже, кто такой Котов? Из десятка высыпанных имен он одно-два все-таки слышал, но стихов никаких не знал и Мыркиным тут же был, конечно, раскушен.