Чтение онлайн

— Но так или иначе, а топоры надо доставить, — упрямо сказала Тоня.

Сейчас, когда она выражала волю Федора Михайловича, в голосе ее зазвучала та жесткость, которая и для нее самой была неожиданной, потому что совсем еще недавно она тоже не представляла себе, каким образом удастся пробиться сквозь охрану к вагонам.

Вдруг Бирюков схватил с этажерки карандашный огрызок.

— Подожди, подожди, девушка, — заговорил он. — Давай-ка изобразим путь, по которому пойдут машины… Что-то у меня в голове начало раскручиваться.

Не найдя чистого клочка, он варварски вырвал из какой-то книги титульный лист и огрызком карандаша, зажатым в толстых, неповинующихся пальцах, начал вычерчивать на чистой стороне схему движения машин от эвакопункта до товарной станции порта.

Тоня пристально наблюдала через плечо Бирюкова за неверными движениями его руки, стараясь уловить ход мысли.

— Стоп! — И он поставил жирный крестик около двух тонких волнистых линий, протянутых вдоль порта. — Это железная дорога. А крестик — переезд. Ясно?

— Ну и что? — спросила Тоня.

— Как — что? Переезд — единственное место, где машины могут задержаться. И то если будет опущен шлагбаум…

— А если не будет?

— Ну, это я устрою. Но нужен маневровый паровоз. А обеспечить и то и другое — это уже задача посложнее.

— А обязательно именно маневровый?

— А как же! Если шлагбаум опустился, значит, на путях движение. Черт побери! Ведь если машины остановятся, сунуть топоры под брезент — дело мгновения. Но вот как узнать, в каких машинах едут наши ребята? Тут надо как-то условиться, договориться о каком-то сигнале, что ли. В общем, это уж твое дело. Коля живет на Пушкинской, тридцать два, Васька — на Базарной, дом восемь. Отправляйся к ним и договорись о каком-нибудь условном знаке. А я займусь своими делами. Авось найдем выход…

— Коля Грачев здесь живет?

Старая женщина повернулась от плиты, на которой в небольшой черной кастрюле что-то бурлило, и глубоко запавшими глазами настороженно поглядела на Тоню.

— А зачем тебе Коля? Тебя прислали из магистрата? — Женщина задавала вопросы, а сама быстро поглядывала в окно, не привела ли незнакомая девушка с собой еще кого-нибудь из полиции.

— У меня к нему дело.

— Какое?

— Я ему скажу!

— Все секреты, секреты! — проворчала мать. — До добра-то они и не доводят. — Она сердито толкнула дверь в коридор и крикнула: — Коля! Тебя тут спрашивает какая-то…

Послышались быстрые шаги, и в кухню стремительно вошел молодой парень, худощавый, в белой рубашке и черных брюках. Он, очевидно, собирался уходить, потому что держал в руках серый галстук, который так и не успел повязать.

Продолговатое, смуглое от загара лицо юноши нельзя было назвать красивым, но оно привлекало живостью. Темные глаза, широко расставленные, чем-то напоминали глаза матери. «Он не умеет скрывать свои переживания, и глаза выдают все, что он чувствует», — подумала Тоня.

— Вы ко мне? — спросил он, рассматривая Тоню настороженно и внимательно.

Мать сдвинула кастрюлю на край плиты, отошла к окну и из-за спины сына пронзила ее таким колючим, неприязненным взглядом, что в другое время Тоня тут же повернулась бы и только бы они ее и видели.

— К вам! — со скрытым вызывом ответила она.

— А вы от кого? — спросил Николай, оглядываясь на мать и как бы успокаивая: «Не бойся, меня не проведут».

Женщина сумрачно усмехнулась.

— Что ж ты молчишь?..

— Выйдем, Коля, я вам все скажу.

— Никуда не ходи! — крикнула мать и двинулась на Тоню.

Но Николай, очевидно, уже начал кое-что понимать.

— Мама, мы же во двор! На минуточку!

— Мы будем во дворе, — быстро сказала Тоня, — у меня к нему дело от одной подружки. Я сразу уйду.

Когда они присели на скамейку в маленьком садике посреди двора, окруженном со всех сторон летними верандами, на которых старухи каждый день решали судьбы Одессы, Николай тревожно спросил:

— Ну что, говори скорее!

Тоня произнесла пароль. Николай сразу успокоился. Поднял взгляд на балкон и махнул рукой матери: «Занимайся делом, все в порядке».

— Меня прислал к тебе Бирюков, — сказала Тоня. — Мать беспокоится?

— Да, уж неделю не спит, дни считает. А по ночам плачет. А я тоже дурак: имел глупость сказать, что уйду в катакомбы. А теперь, когда Федор Михайлович дал задание погружаться вместе с ребятами в эшелон, никак не может понять, почему я не хочу отвертеться, чтобы в Германию не уехать… А я не могу объяснить… — Николай опять взглянул на веранду, но матери уже там не было, и он облегченно вздохнул — скорее бы уж уйти…

— Коля, я насчет топоров пришла. Бирюков сказал, что в эшелон их никак не забросить — охрана увидит…

— Ну, и на сборном пункте их обязательно отберут.

— Да. Поэтому их можно передать вам только в одном месте — у шлагбаума. Бирюков обещал сделать так, чтобы шлагбаум на несколько минут опустился, и машины станут.

— Что ж, может быть… Но как ты узнаешь, в каких грузовиках мы с Васькой будем ехать? И опять же — охрана!..

— Вот потому-то Бирюков и послал меня. Иди, говорит, договорись, как отличить ваши грузовики от других.

Они задумались. На балконе старуха в ветхом цветастом капоте, помнившем еще ее молодость, развешивала на веревке белье.

— Знаешь что? Мы, пожалуй, запоем! — сказал он.

— Прекрасно! — воскликнула Тоня. — Какую песню?

— «Катюшу», например. Подойдет?

— Подойдет, — улыбнулась Тоня. — Веселенькая такая песенка, как раз к случаю…

— Дай я сейчас тебе ее спою, чтобы ты мой голос узнала.

Он запел негромко, но старуха на веранде услышала, обиделась и, перегнувшись через перила, крикнула: