Западня
Шрифт:
Внешне город был спокоен. Румынки в ярких весенних пальто гуляли по Пушкинской. Вот из-за угла появился красивый румынский офицер и подчеркнуто небрежно откозырял, очевидно, младшему по чину немцу, потом озорно подмигнул совсем молоденькой девушке и быстро перешел через дорогу.
Со стороны вокзала приближались машины. В грузовиках под туго натянутым брезентом покачивались какие-то ящики, трактор тащил за собою подбитый танк с уныло уткнувшимся в броню орудием, один за другим шли санитарные фургоны. В них раненые. Не доезжая гостиницы «Бристоль», головной грузовик свернул направо, к порту. Обычная жизнь военного города. И все же в ней уже отчетливо прорисовывались признаки отступления. Война отодвигалась на запад.
Тоня решила не ходить в кино. Нет, лучше пойти домой, пораньше лечь спать. Завтра нелегкий день, ох, какой нелегкий!
Едва она поднялась на ступеньку крыльца, как дверь подъезда распахнулась, и она оказалась лицом к лицу с Петреску.
— О! А я уже решил, что ты опять где-нибудь заночевала, — насмешливо подчеркнул слово «опять». — Боже мой! Никогда не думал, что ты будешь доставлять мне столько хлопот!
— Я? — удивилась Тоня. — Чем же?
— Самим фактом своего существования. Я нашел тебе работу.
— Спасибо, Леон. Но если это было так сложно…
Они вошли в кухню. Леон сразу же подставил чайник под кран, а Тоня занялась керогазом. Привычка — великое дело! Какие-то бытовые мелочи их уже словно объединяли.
— Ты пошла бы работать секретарем начальника судоремонтного завода? — спросил Леон. — Ему необходима секретарша, хорошо говорящая по-немецки.
— А что, говорящие по-румынски в Одессе уже не требуются?
Он грохнул чайником о край чугунной раковины с такой злостью, словно хотел его расплющить.
— Почему тебе всегда хочется сказать мне что-нибудь неприятное? В чем дело?
— Леон, у меня кончились спички. Одолжи зажигалку.
— Кто же от зажигалки может зажечь фитиль! Найди клочок бумаги!
Наконец они справились с нещадно коптящим керогазом, и Тоня водрузила на него чайник.
Леон ожесточенно тер щеткой руки, отмывая керосин, и с тщательностью хирурга стал вытирать полотенцем каждый палец в отдельности.
— Ну ладно, Леон, не сердись, — примирительно промолвила Тоня. — Пойдем в комнату.
Он пошел за ней, устало присел на диван, подмяв под локоть плюшевую подушку.
— Знаешь, кажется, только у тебя я и отдыхаю, будто вся тишина мира, весь его покой сосредоточились в твоей комнате.
Он наблюдал, как она расставляла на столе посуду.
— Я вспоминаю свой разговор с Савицким, — сказал он словно бы мечтательно, но Тоня почувствовала, что начинается нечто важное. — Тогда я говорил ему все, что взбредет в голову, — о десанте, о том о сем… И лишь только теперь я действительно знаю, где русским надо высадить десант. — Он помолчал, словно испытывая Тонину выдержку, и продолжил: — Если бы я мог передать эти сведения Савицкому, я сделал бы это, Тоня…
Одно блюдечко упало на пол, чашка мелко дрожала в узких Тониных пальцах…
Леон снова умолк. Тоня чувствовала спиной его напряженный взгляд и думала: главное сейчас — не обернуться.
— Да… — продолжал Леон. — Я бы передал Савицкому, что самое подходящее место — район Хаджибеевского лимана… Там строится аэродром, но он ложный, понимаешь, ложный… Я сказал бы, что нужно торопиться, пока он еще не заминирован…
— Зачем ты мне все это говоришь? — как могла спокойно спросила Тоня. — Я не хочу и не должна этого знать. Я же тебя не раз просила…
— Я это говорю не тебе, а себе, милая. Иногда мне кажется, что я сделал непоправимую глупость, когда бежал… Может быть, в Сибири мне было бы легче…
Она вышла на кухню, чтобы взглянуть на чайник, стукнула крышкой, но тут же бесшумно приблизилась к двери и приложила глаз к узкой щели между дверью и притолокой.
Его лицо! Там, в уже полузабытой деревне, в маленькой хатке недалеко от разведотдела, она видела эти лихорадочно блестевшие глаза, приоткрытый рот, пальцы, судорожно вцепившиеся в колени, — на пределе душевных сил.
В одно мгновение, словно перерубленное мечом, рухнуло все доброе. Время сомкнулось. Она вновь почувствовала себя входящей с санитарной сумкой к незнакомому, враждебному человеку, каждое слово и каждое движение которого таит в себе глухую опасность.
— Ты хочешь кофе или чай?
— Кофе, и покрепче, пожалуйста! — отозвался он.
Когда Тоня, помедлив, в надежде справиться с волнением, вышла из кухни, осторожно неся дымящийся кофейник, он вскочил с дивана, по-домашнему расстегнул китель.
— Ты очаровательная хозяйка!
— Не слишком ли часто ты это повторяешь, Леон?
— Всякий раз, когда убеждаюсь в этом.
Они сидели за столом, как добрые друзья, и вдруг он сказал:
— Да, между прочим, мы с тобой приглашены на помолвку.
— К кому это? — Она удивленно вскинула брови.
— К Фолькенецу! Он все-таки решил жениться на Тюллер. Его скоро переводят в Берлин. И представь, какая удача: у Зинаиды нашелся отец, которого она считала погибшим! Жили в одном городе и ни разу не встретились. Шутки войны.
Тоня пододвинула к нему печенье.
— Действительно, чудеса! — воскликнула она. — И когда же? Я должна успеть привести себя в порядок!
— Послезавтра помолвка. Все поедут на дачу отца Зинаиды, куда-то в Люстдорф. Фолькенец познакомится с господином Тюллером. — Он «фольксдойч», и, говорят, почтенный человек, хотя и без особого состояния.
— Ну, и как мы условимся? Ты за мной заедешь?
— Да. Жди меня около двух дня, — сказал Леон и вдруг заторопился. — Я совсем забыл о цветах! Их надо заказать заранее…