Чтение онлайн

Лектор приятно поразился и почувствовал даже волнение в крови – на политграмоту навалило множество людей.

Правда, в зале с рук на руки перепархивала чья-то в лоск начищенная пара сапог.

– Товарищи! – начал лектор. – Сегодня нам надо разобрать вопрос о том, что же такое, в сущности, капиталистический строй.

– Хром! – хватающим за душу голосом сказали в углу. – Не видно разве!

В ответ на такое ошеломляющее заявление из середины зала поднялся член союза телеграфист Феодулий и едко заявил:

– Прошу сапог моих не порочить, бо они шевровые, причем цена выигрышного билета только 20 копеек, прошу взявших билет в кредит немедленно внести деньги.

Кое-как Феодулия усадили.

Лекция продолжалась, хотя лектор говорил уже не так бойко.

Следующая читка политграмоты носила уже более игривый характер.

По залу летали не сапоги, а золотые серьги. Разыгрывал член союза Кишкин-Кошкин.

На живую руку организованная ударная двойка, под тихий вой лектора о наемном труде, тут же распространяла оставшиеся билеты.

У лекторского стола, связанный по всем четырем ногам, лежал совершенно юный баран.

Он тоже разыгрывался.

Когда читка докатилась до основных противоречий капиталистического строя, к лектору подошел бараний хозяин и ласково сказал:

– Не мучь дитю! Сохнет баран! Тоже лежит от здесь два часа.

Лектор смущенно замолчал, и лотерея началась немедленно.

В третий раз собрание встретило лектора с восторгом:

– Пришел, пришел!

– А мы вас ждали-ждали!

– А мы вас жда-жда-жда!

– Можно и начать!

– Мме-мме-мме! – раздался звучный бас.

Лектор глянул в сторону баса и обомлел.

Бас принадлежал взрослой корове шестнадцати пудов весу. – Итак, начнем! – возвестил член союза Феодулий. – Би-ле-ти-ки кладутся в шапку и… Прошу желающих проверить.

Корова приветливо посмотрела на лектора голубыми своими глазами и засмеялась.

Остальная политграмотная лотерея продолжалась в страшном гаме.

Так это у вас происходит, дорогие чертковцы, или, может, иначе?

Настасья Пицун, жена своего мужа, деповского слесаря Пицуна, мать пятерых маленьких и вконец оборвавшихся Пицунов, не вытерпела отсутствия мануфактуры в родном ТПО и помчалась за ситцем в ближайший городок.

Простояв с рассвета до полудня под многословной кооперативной вывеской, Настасья все-таки пробралась внутрь магазина.

Спустя некоторое время она вышла оттуда с тремя свертками разной величины. Лицо Настасьи было несколько перекошено, но, пробормотав «Я своим детям мать», она отправилась домой. – Что ты купила, жена? – угрюмо спросил слесарь. – На то я тяжелым производственным трудом взрастивший свой разряд, чтоб ты покупала фигли-мигли?

– Я своим детям мать! – отвечала Настасья. – Малолетний сын твой Коля ходит без штанов. А ситцу без этой картины и краски для губ не продают. И всего только три метра продали.

Картину повесили на стену. Не пропадать же картине. За нее деньги уплачены.

Картина называлась «Истома».

Изображала она целующуюся пару. Мужчина был в цилиндре, а дама такого вида, что малолетний сын Коля долго не мог оторвать от нее глаз и всё хихикал.

Сыну Коле Настасья чуть не оборвала уши. Слесарь же думал, думал и наконец разразился:

– Мелкобуржуазная картина! Ну, я не виноват! Выдумали тоже – ассортимент!

Сыну Коле сшили штаны, но прочие Пицуны ходили в прежнем виде.

Посему в следующую получку Настасья накрасила губы (не пропадать же краске, за нее деньги плачены или не плачены?) и снова бросилась в кооператив.

Когда Пицун вернулся с работы, жена сидела у холодной плиты и плакала.

– Обед есть?

– Нету обеда!

Обеда действительно не было.

Вместо обеда на столе лежали роковые метры синего с желтыми горошинами ситца, два фунта обойных гвоздиков, флакон духов «Четыре короля» и в толстом переплете книга «Трехсотлетие дома Романовых».

– Что это такое? – страшным голосом закричал Пицун.

– Дочь твоя Татьяна ходит голая, – сказала Настасья, – а ситцу без «Королей» не дают.

– Готовь обед! – упавшим голосом сказал слесарь.

– А деньги откуда? За ситец взяли рубль двадцать, да за «Королей» – два, да за «Трехсотлетие» – полтора. Я своим детям мать! Сын твой Алексей трех лет от роду, срам какой, голозадый бегает!

И запилила.

Случилось так, что заглянул в этот ужасный вечер к Пицуну секретарь месткома. Взглянул и нахмурился.

– Хорошо – сказал секретарь. – Член профсоюза страстные картиночки развесил по стенам? «Трехсотлетие дома Романовых» читает? Хорошая книжечка, товарищ Пицун, нечего сказать! Омещанились, гражданин Пицун.

И стали Пицуна трепать. Вызывали, и допрашивали, и доискивались, выкинуть хотели из союза вон, и только, принимая во внимание чистосердечное раскаяние да принудительный ассортимент, объявили строжайший выговор. А дивных «кооператоров» стали гнать в три шеи.

А теперь, когда Настасья заводит свое: «Юная дочь твоя Шура без рубашки ходит», слесарь энергично машет руками и кричит: