Заполье
Шрифт:
— Хорош папашка, нечего сказать, — всё ворчал Владимир Георгиевич. Они прошли мимо конторки под лестничный марш, где оказалось что-то вроде малого холла и куда выходили двери кабинетов. Стены тут были увешаны фотографиями, изредка небольшими картинами всяких более чем странных кукольных и рисованных существ… да чёртики же, черти во всех видах, от игрушечно страхолюдных и забавных, один ангелоподобный даже, до сполна сумрачных, а центр занимал большим форматом выделенный усмехающийся сатана. — Эх-х, с такими отцами да матерью-родиной лучше круглым сиротой быть!.. А вам не думается, кстати, что весь этот навязчивый патернализм весьма болезненной инфантильностью нашей общей обернулся?
— Ещё как думается…
— Вы опять о политике?! — разочарованно говорила меж тем Алевтина, стоя в открытой двери как в раме, изогнувшись с небрежной и, пожалуй, самоироничной манерностью — вполне рассчитанной, впрочем, с её-то фигурой можно было позволить себе небрежности. — С политикой не пущу, сколько можно!
— Мы её чертям вашим оставим, — серьёзно и с полупоклоном сказал Базанов. По случаю ли редких гостей, культуртрегеров тех, одета она была едва ль не празднично: серый костюм с длинной, в глубоких разрезах до бёдер, юбкой, туфельки цвета переспелой вишни, умопомрачительный бант под нежным подбородком. — Что за … чистилище?
— Это? Да кукольники питерские прислали, кукловоды… Сначала предложили выставку «Эрос — девяносто пять», но жёны начальничков областных наших, представьте, грудями встали… — Она сделала постную гримаску, монашески притенив ресницами и без того смуглые подглазья, отступила в кабинет, давая им дорогу. — Сравненья, может, побоялись тётки. А вот на чёртушек согласились.
— Ну, на чертей и змиев у вас свой резон, — с одобрительным смешком проговорил Мизгирь, мигнул спутнику своему. — Специфический. Хотя не уверен, что у чертей имеется допуск в чистилище… что-то вроде отстойника душ там, ведь так? Накопителя-обезьянника в аэропортах? А-а, Люсьен, как ты кстати здесь!..
— Это вы — кстати, — сказала полная белотелая блондинка с безмятежным лицом, протиравшая салфеткой чашки с бокалами, и на самовар электрический кивнула, — а мы, можно сказать, дома, в уюте. Продвигайтесь.
— У самовара я и моя Люся, — непритязательно пропел тот, приложился к её крепкой щёчке и подал пакет, — классика! Разгружайте мужчин, от всех отрицательных эмоций тоже, что-то не обходится без них в этой гранд-пивнухе…
Познакомили его с Люсьен, женщины стали выкладывать и выставлять принесённое, нисколько не удивляясь щедрости гостей, привыкшие к ней, похоже, и готовить стол. Владимир Георгиевич и не думал скрывать особых отношений с Люсей, а та и вовсе была уверена в себе и некоем на это праве своём, на её ничем не примечательном круглом и несколько плоском лице покоились прозрачные, всё понимающие блядские глаза.
— А что ныне — там? — Мизгирь ткнул длинным перстом в потолок, разумея выставочный зал. — Есть на что глянуть?
— Сплошное естество, — отозвалась, лукаво и долго посмотрела на Базанова Аля, — по заказу Ивана Егоровича… Страна Пейзания! А от Шемякина отлынивал как только мог… И как дочь?
— Спасибо, всё как раз хорошо.
— Не разочарованы?
— Вот уж нет! Дочки отцам в великое утешенье даны — раз уж сыновья не родились… в компенсацию избыточную.
— Как, а?! — будто своим, заветным погордился Мизгирь. — Я вообще тащусь от формулировок нашего друга! Люмпен-интеллигенция… — опять поднял он палец. — Вроде и просто — а как обмыслено! И это ведь мы в отрепьях, вовсе не так уж и плохо одетые, мы истрепали достоянье своё, наследие…
— Вот, уже и к одежде придираться начали, потом и к нам… Тиночка, это надо прекратить немедленно, прямо сейчас!
— Невозможно, — грустно сказала Аля, и это у неё получилось в самом деле грустно, какое-то беспокойство жило в ней. — Не готовы они. И я, признаться, тоже. Иван, вы не будете придираться?
— Только к себе, — на всякий случай сказал он, не очень-то и понятно было, о чём это они, логика тут начисто отсутствовала. А скорее просто болтовня, первыми попавшимися словами… да, когда на что-то своё повернуть хотят, знаем. — К неучтивости разве своей.
— Стоп-стоп! — не понравилась бабья блажь и Мизгирю; и вздел пузатую бутылку, требовательно повёл глазами. — Цирлих-манирлих этот, этикет долбаный… и откуда минор и зачем?! А где непосредственность, какую мы больше всего в женщине ценим? Да, мужчины напряжены, бывает, — ну так смягчайте, всяко! К простоте жизни поворачивайте хоть иногда, вам это проще, к радостям её, пусть и сомнительным… Есть же чудная такая фамилия — Наливайко, с сопливого детства её помню и всё дывлюсь, яка гарна хфамылья!..
Налили, и под слово напутное это наладилась за канцелярским столом их посиделка. Об иностранцах говорили этих — кто такие? Аля пожала плечиками:
— По части бизнеса, конечно. Бельгийцы из Гента, американцев двое — ну, те по-нашему, из бывших… Итальянец ещё, а потому через двоих переводчиков пришлось вести. Но зануды эти бельгийцы, жмоты. Рыбьи глаза. Восемь картин отобрали, обещали купить, дёшево же. Смешная же цена — пятьдесят, ну семьдесят долларов за среднего формата приличный холст… У них багет дороже стоит — это если средненький, так себе багетик, я же в салонах интересовалась, в Париже. Представьте: рама дороже картины…
— Даже и Париже, вот как? — усмехнулся Базанов. — Проездом из Жмеринки?
— Турпоездка обычная, с этим без проблем сейчас…
— Так это ж — грабёж? Ведь так?
— Н-ну, в общем, да… — как-то неуверенно сказала она, глянула с тревогой, отвечать так определённо ей отчего-то явно не хотелось. — Хотя тут же рынок диктует…
— Какой же это рынок, позвольте? Ведь картины там, в салонах тех же, денег стоят? Без разницы, русские или какие — дорого?
— Очень.
— Рынок без этики — мечта спекулянта, — подал ленивый, пожалуй что и пьяноватый голос Владимир Георгиевич. Кресел или дивана, которые предпочитал, тут не было, и он мешковато обвис на спинке стула, положив длань свою на округлую спину соседки, жмурил глаза.
— Значит, и тут грабёж отъявленный — всё по демпингу и на вывоз… Передачу как-то видел с аукциона этого… «Сотбиса». Так там, Аля, этюд Маковского прекрасный — «Девушка в жемчужном ожерелье» — шёл по цене раза в полтора ниже, чем какая-то почеркушка футуриста драного, у Маяковского ещё шестерил… зигзаг белый на чёрном фоне — и всё, самовыразился придурок! Цены же сбивают на нашу классику, явно же, намеренно — чтобы спекулянтам по дешёвке скупить её!..
— Возможно, — улыбнулась, наконец, его горячности она и очередной бутербродик с икрой быстро сделала, подложила ему. — Но это ж за пределами искусства, Иван, это торговля: дают больше — почему бы не продать? Маковский от этого не перестанет быть Маковским… но ведь и таким, как Модильяни, не станет. К тому же, какой Маковский? Их же двое было, братьев, оба живописатели…