Зарево
Шрифт:
— Так, так… Все дело, значит, в скученности? Может, вы прямо какую-либо прокламацию стачечного комитета мне здесь прочитаете? — вдруг вскочив и опираясь о стол, крикнул Мартынов.
— Я не понимаю, о чем вы говорите, — тоже встав с места, сказал Баженов, с удивлением глядя на Мартынова, который со своим оскаленным ртом и наморщенным носом вдруг представился ему опасным сумасшедшим.
— Постыдились бы вашего мундира и орденов, господин надворный советник! — взвизгнул Мартынов. — Вы, конечно; знаете о том, какого рода литература хранилась у девицы Гедеминовой, служащей вашего отряда… Хитро придумано: череп с двумя костями — чума… А между прочим, склад запрещенной литературы.
— Вы нашли в палате у Гедеминовой склад нелегальной литературы? — удивленно спросил Баженов.
— Не нашли. Вот знаем, что у нее был этот склад и деньги забастовщиков хранились, а ничего не нашли. Уж подлинно, что чума напала на империю Российскую, — зараза хуже всякой заразы.
— Я вижу, что вы, господин градоначальник, вымещаете на мне какие-то ваши неприятности на служебном поприще, — не повышая голоса и не сводя пристальных глаз с оскаленной физиономии Мартынова, сказал Баженов.
— Еще поговорите… — прохрипел Мартынов.
— Но мне до всего этого дела нет, — продолжал Баженов. — Я исполняю свой долг. С осени эпидемия может вспыхнуть вновь.
— Не послушал я одного умного человека, который предлагал мне сжечь этот проклятый Тюркенд.
— Не смейте шутить такими вещами! — вдруг крикнул Баженов.
— Вы что — кричать? У меня в кабинете? Да я вас по этапу препровожу, как эту самую девчонку Гедеминову препроводил, если вы не покинете Баку в сорок восемь часов! — И он надавил кнопку звонка. — Зовите следующего, — сказал он своему адъютанту с гладко прилизанной головой, который, щурясь на Баженова, возник в дверях.
— Хорошо, господин градоначальник, — делая шаг к двери, сказал Баженов. — Мы покинем Баку, но из Петербурга вас еще одернут…
Аполлинарий Петрович, здравствуйте, как я рад вас видеть! — услышал вдруг Баженов мягко-вкрадчивый голос и, резко обернувшись, увидел перед собой одного из своих спутников по вагону, им уже почти забытого.
Перед ним стоял Али-Гусейн Каджар, в летнем белом костюме, с приветливо-просительной улыбкой на матовом, мягких очертаний лице.
— Простите, ваше превосходительство, — и он учтиво поклонился градоначальнику. — В высшей степени приятная встреча, имеющая прямое отношение к тому, что вынужден вам докучать среди ваших многотрудных государственных дел… Но в Баку похищена русская девушка из порядочной семьи — Людмила Евгеньевна Гедеминова, наша спутница по вагону, — и вот уже месяц…
Мартынов грубо захохотал. Али прервал свою гладкую речь, с недоумением взглянул на него, на Баженова и вдруг с ужасом уловил такую же снисходительную усмешку на лице Баженова. Но Баженов тут же круто повернулся и ушел из кабинета.
— Простите меня, ваше превосходительство, но что все это должно означать?
— Это должно означать, ваше высочество, что вы остались в дураках, — злорадно хихикая, сказал Мартынов. — Девица, вами разыскиваемая, все это время находилась в составе экспедиции этого самого Баженова. Мало того, она отъявленная красная, и сегодня во время демонстрации ее видели с одним опаснейшим петербургским человеком.
Мартынов замолчал, взглянул в лицо Каджара. Матовость щек Али-Гусейна приобрела свинцовый оттенок, губы почернели, он, пошатываясь, бормотал что-то. Мартынов прислушался — это были персидские проклятия…
— Что с вами? Эй! — испуганно крикнул Мартынов. — Садитесь! Ну, можно ли принимать так близко к сердцу?.. Ах, молодой человек, ну на что вам эта девка?.. Да имея такого дедушку, вы можете у нас в Баку такие сюжетцы подыскать…
— Извините, ваше превосходительство, — прерывающимся голосом говорил Каджар. — Это припадок… Я с детства подвержен.
Он врал. Припадок, сейчас им испытанный, переживал он впервые. Ревнивое желание мести охватило его с такой силой, что если бы ему сейчас показали его счастливого соперника, он перегрыз бы ему горло. Но в самый страшный миг ярости ему вдруг вспомнился вкрадчивый голос Ибрагима-ага: «Если тебе нужно кого-нибудь зарезать…»
Дверь открылась, и в кабинет вошел Джунковский. Мартынов вскочил с места.
Али Каджар, никому не нужный, вышел из кабинета. Джунковский молча протянул Мартынову записку.
— Только что из Петербурга, по телеграфу, — многозначительно сказал он, сел в кресло и, изображая озабоченность, подпер голову рукой. Но тут ему на глаза попался листок, на котором крупным, но неровно окрашенным типографским шрифтом стояло: «Бакинским рабочим», и он, забыв всякое актерство, с интересом схватил эту бумагу.
— Здорово! — прохрипел Мартынов. В его голосе послышалась радость: принесенная Джунковским записка была записью телеграммы, только что полученной из Петербурга, и содержала секретное предписание подготовиться к мобилизации.
Это был исход, на который надеялся и не смел надеяться Мартынов с того жаркого летнего вечера, когда с криками газетчиков в кабинет его прилетели первые весточки о приближении войны.
В кабинет, играя своими светлыми наглыми глазами и сдержанно улыбаясь, вошел адъютант Мартынова.
— На демонстрации изловили тех самых кинематографистов, ваше высокопревосходительство, — сказал он, обращаясь к Джунковскому, как старшему по званию.
— Они здесь? — спросил Джунковский.
— Давай их сюда! — завопил Мартынов.
У обоих молодых людей вид был довольно истерзанный. На белой накрахмаленной сорочке Миши отпечаталась грязная пятерня полицейского, и галстук болтался на голой шее, у Алеши на лбу сияла желто-фиолетовая шишка…
Едва молодые люди перешагнули порог кабинета, Мартынов со сжатыми кулаками подошел к ним и пронзительно закричал, брызгая слюной:
— И это за все мое содействие?! За мою благосклонность?!
Он задохнулся, пустил голосом петуха и потерял дар речи.
Джунковский недовольно поморщился.