Чтение онлайн

Науруз посмотрел на Буниата, но тот, не отводя глаз, выдержал этот обиженно-вопрошающий взгляд.

Но что же ему делать — он расскажет. Всего несколько минут занял этот скупой, лишенный подробностей рассказ. Да и о чем говорить? Две встречи: первая — на дворе у князя; вторая — в лесу, где Филипп выпустил его из круга облавы и подарил ему кисет, — вот и все.

— Как же это ты, горец, стерпел удар по лицу? — спросил Буниат.

— Я в ответ ударил подстрекателя-пристава, который хотел, чтобы мы подрались, — тихо ответил Науруз.

— Ну, в том, что ты ударил пристава, в этом, конечно, показал себя джигитом, — одобрил Буниат. — Но как же это он выпустил тебя во время облавы?

Науруз молчал. Ему и о себе трудно было рассказать, хотя он ясно помнил весь свой молниеносный ход мыслей в те страшные минуты: мгновенное раскаяние на лице Филиппа, и дышащее подлым восторгом лицо пристава — конечно, только в это лицо и нужно было двинуть кулаком. Но объяснить Буниату чувства и поступки Филиппа он совсем не мог, да, признаться, и не задумывался над ними.

— Хороший человек, — пробормотал он.

Буниат сомнительно покачал головой и, помолчав, сказал:

— Ты мой гость, я твой хозяин. Побудь сегодня у нас до вечера, и только об одном тебя прошу: не уходи без крайней необходимости.

И Науруз подчинился, хотя не легко ему было выносить вопросительные взгляды молоденькой жены Буниата. Науруз смирно сидел в комнате Буниата, помогал ей хозяйничать и старался не развязывать того темного узла, который завязан был в его душе. Разве кто-нибудь над ним властен? Разве не может он выйти из этого дома и уйти, бесследно исчезнуть в родных горах? Но нет, он не мог. Он сам добровольно связал себя покорностью перед своими старшими.

О том, что Петр Митрофанович Стефани по убеждениям и партийной принадлежности был большевиком, бакинское начальство знало хорошо. За каждым шагом Стефани следили. Когда «Митроныч» — так Петра Митрофановича Стефани называли друзья — с невозмутимым видом шел на службу в Совет съездов и возвращался домой, его сопровождал «эскорт», как он выражался, из двух шпиков. Митроныч прекрасно знал их и даже порой позволял себе с ними шалости. Если у него гасла папироса, он круто поворачивался и просил прикурить. Шпик был некурящим, но спички у него имелись всегда. Обжигая пальцы, он держал огонь и снизу вверх, так как Стефани был высокого роста, испуганно-жадно вглядывался в невозмутимо-высокомерное лицо. Никак не давала себя изловить и тем обеспечить наградные к рождеству Христову эта человеческая добыча! Шпики дни и ночи дежурили возле квартиры Стефани. Даже Ванечка Столетов, обладавший способностью, как о нем говорил Петр Митрофанович, «дематериализоваться» и, подобно привидению, входить в стены и растворяться в воздухе, — даже он не решался приближаться к квартире Стефани. Связь с ним поддерживалась лишь в служебном помещении Совета.

Когда мусульманин, в черной барашковой шапке и длинном халате, с двумя бурдюками за спиной, крича: «Вода, вода, вода, кюринский холодный вода!» — прошел мимо окна квартиры Стефани, шпики остались спокойными. Они на эту типичную бакинскую фигуру не обратили никакого внимания, хотя среди городского шума и торговых выкриков этот голос особенно выделялся, перекрывая даже речитатив-скороговорку: «Угли-угли-угли, а вот угли!.. Угли-угли-угли, а вот угли!..»

— Вода, вода, вот вода, холодный кюринский вода!

Услышав этот голос, прославляющий свежесть куринской воды, Стефани по условленной расстановке слов признал Буниата и подошел к окну.

Всюду темно. Электрические фонари погасила забастовка, но улица эта, как всегда, шумна и многолюдна. Внизу, во дворе, находилась армянская булочная, и молодые булочники, воспользовавшись перерывом, вышли подышать воздухом. Среди басовитого гула их голосов выделялся задорный красивый голос девушки — она весело подшучивала над ними. Все это происходит у самого входа в ворота. Это хорошо.

При свете, падающем из окон, видны мелькающие тени. Во двор все время входили, выходили, — здесь удобный проходной двор, доставляющий множество огорчений шпикам. На той стороне улицы Петр Митрофанович видел темный силуэт наиболее надоедливого «телохранителя» — того, у которого он несколько раз прикуривал. Коренастый, румяный человек в котелке и тройке — пиджак, несмотря на жаркую погоду, наглухо застегнут, возможно, чтобы скрыть оружие, — не сводил своих маленьких, как мухи, глаз с открытых окон квартиры Стефани, и Петр Митрофанович представлял себе жадно умоляющее выражение его лица: «Ну, дай я тебя слопаю… Мне так хочется тебя слопать». Занятый квартирой Стефани, шпик никакого внимания не уделял «обыкновенному мусульманину», кричавшему: «Вода, холодный кюринский вода!» Но Стефани, услышав этот крик, как было условлено, снял с керосиновой, еще не зажженной лампы зеленый абажур, засветил маленький огонь, надел стекло и абажур и поставил лампу обратно на край своего письменного стола. Он прибавил огня, зная, что в эти минуты две пары глаз следят с улицы за всеми этими действиями. Шпик следит даже с некоторой скукой, он знает, что этот зеленый огонь зажигается в кабинете Стефани каждый вечер в эти часы. А для Буниата этот огонь должен означать: «Друг, входи в дом, все безопасно».

Стефани вышел из кабинета в соседнюю темную комнату и снова взглянул в окно. Все на своих местах: шпик, освещенный зеленоватым светом, падающим из окна, привалился к стене противоположного дома и, использовав как точку опоры небольшой уступ ниже окон первого этажа, присел в скучливой позе. А продавец воды исчез, значит сейчас у входной двери раздастся условный звонок — длинный, короткий, снова длинный… Стефани прислушивался… Шли минуты. Только милые мягкие голоса жены и дочери слышал Петр Митрофанович из-за притворенной двери в спальню… Буниат все не шел. Неужели что-либо случилось во дворе? Стефани прислушался. Нет, булочники продолжали пересмеиваться с девушкой, все было спокойно. Там, где-то во дворе, находился второй шпик, но он боится подходить к воротам. Булочники его знают, сообщали о нем Стефани и уже не раз предлагали «повернуть ему лицо на спину», как выразился один из них. Но Стефани просил этого не делать: «Все равно другого пришлют, этого хоть знаем…» Нет, во дворе было тихо.

Прождав еще несколько минут, Стефани шагнул к окну. Шпик стоял на своем месте. Продавец воды снова появился, но теперь он не кричал. Шпик попросил у продавца «стаканчик воды». Продавец громко, на всю улицу, ответил:

— Кончал базар, вода продал.

Шпик его выругал, продавец исчез в темноте. Ничего не понятно.

Стефани, взволнованный, продолжал прислушиваться. Нет, звонка не слышно, только веселые голоса жены и дочери. Девочка расхохоталась вдруг звонко и весело, — такой детский смех побуждает жить, работать, радоваться жизни. Стефани прислушался: опять это «угли-угли-угли, а вот угли».

— Угли-угли-угли, а вот угли!

В нетерпении, не сознавая, зачем он это делает, Стефани прошел в переднюю, тускло освещенную маленькой керосиновой лампочкой, подошел к входной двери, открыл ее, постоял, прислушался — и вдруг услышал тот самый голос, который некоторое время тому назад так звонко, на всю улицу, выкрикивал: «Вода, кюринский вода, холодный вода!»

— Митроныч! — тихо, почти шепотом, и в то же время очень ласково сказал этот голос за дверью.

— Буниат!

Очень обрадовался Буниат, увидев эту знакомую, высокую, осанистую и несколько сутуловатую, всегда внушавшую ему доверие и уважение фигуру. Он и любил и почитал Стефани. Пожимая ему руку, Буниат с обычным волнением подумал: «Эту руку много раз дружески жал Ленин». Стефани был делегатом Второго съезда партии и с того времени шел вместе с Лениным. Как будто углубленный в себя и рассеянный, Стефани был настоящий конспиратор, — градоначальник Мартынов никак не мог уловить его в свои сети.