Чтение онлайн

— А если тати лесные их прихватили? — насторожился Бучила. — Груз, говорят, ценный был.

— И то верно, — поддакнул Федор, немого освоившись. — Недавеча случай один был, возле Фролового порога, налетели на купчишек московских, васильковские тати-озорники. Охране зубы выбили, мягкую рухлядь и ткани ромейские подмели, купчишек до нага раздели, деготем извозякали и ушли добро пропивать. Купчики разнесчастные, три дня до людёв берегом шли, а как пришли, едва живы остались. Бабы белье полоскали, а тут из чащи мурлища страшенные лезут: грязные, кровавые, срам листочком прикрыт, в бородищах шишки да гнездышки птичьи. Чистые лешаки. Бабы в визг да в бега, мужики примчались, хотели чудищ смертным боем побить. А лешаки не противятся и злодействов не замышляют, а, о диво, на землю валятся, ползут, за ноги обнять норовят и человеческими голосами Богородицу за избавление славят. Поп местный чуть с ума не сошел, думал нечисть к Христу обратилась, и оттого еще тверже в вере, и без того крепкой, стал.

— Живы купцы-то остались? — хмыкнул Рух.

— Живы, — кивнул Федор. — Чего им сделается? Люд у нас добрый, если кого и убьют, то долго себя после злодейства казнят, аж до обеда. Отмыли несчастненьких в бане, накормили, сейчас на волоке работают, на дорогу домой копеечку зарабатывают тяжелым, значит, трудом.

Черная кромка хмурого ельника распалась на зубчатую гряду острых вершин. Взошло подернутое болезненной мутностью солнце. Бучила зябко поежился. Хотел в темноте управиться, но тогда бы пришлось одному поклажу тащить. А спина своя, не чужая. Ночью Федор бы наотрез отказался идти. Рух инстинктивно отвернулся от солнца, перед глазами плыла белесая пелена. Его мутило. Ничего, перетерпеть и пройдет. И сказал:

— Федь, кобылку подгони, торопимся мы.

— Сделаем, — Федор привстал и легонько огрел лошадку кнутом. — Эгэ-гэй залетная, выручай!

Кляча вспомнила молодость, подкинула костлявую задницу, перешла с шага на тряскую рысь, одолела шагов двадцать и обескураженно сникла. Рух тяжко вздохнул.

— Жжется, солнышко-то? — посочувствовал Федор.

— Есть чутка, — кивнул Рух.

— А говорят, сгорает уп…, ну таковский как ты, на свету.

— Брешут.

— Оно и видать.

— Чего мне гореть? — возмутился Рух. — Кто я есть? Мертвяк: кожа, кости да гниль. Где это видано, чтобы мертвяк от солнце горел? Бабкины сказки.

— И то верно, — расстроился Федор.

Рух мельком глянул на солнечный диск. Не смертельно солнце для упыря, а кто байку эту придумал, тому оглоблю бы в зад. Люди верят, глаза выпучивают, доказывают, мол должён гореть и весь сказ, иди и гори, неча тут шлендать. На деле иначе: слабеет на солнце упырь, теряет чутье, видит и слышит хужей. Как всякий хищник ночной при свете белого дня. Но не горит, разве маслом облить и поджечь. Но тут уж без разбору, всяк полыхнет. Не боится вурдалак ни солнца, ни чеснока, ни распятия. Тень у него есть и отражение. Такой же человек, только не человек. Ну и мертвый допреж.

— Вопросик имею тады, — осмелился Федор. — Раз солнышка не страшишься, чем тебя взять?

— Лаской, — кривенько ухмыльнулся Рух. — Или голову напрочь снести.

— Это точно, без головы-то куда? — философски согласился возница. — Без головы даже таракан, животная гадская, и та не живет.

Сравнение с тараканом несколько покоробило. Телега, вильнув в грязи, свернула в пролесок, Руха накрыла благодатная тень. Стало полегче. Весенний лес пах особенно: нарождавшейся зеленью, стаявшим снегом, отсыревшим валежником и терпкой смолой. К этому благоуханию, исподволь, подмешивался запах настороженный, злой. Запах мертвечины и падали, смерти и разложения, обрывки невнятных мыслей и щемящая волчья тоска.

— Ты чего, Заступа-батюшка? — чутко уловил настроение Федор.

— Заложные рядом, — отозвался Бучила. — Слабые пока, злобой и ненавистью не напитавшиеся, самое время их брать.

— Ага, самое время, — Федор шумно сглотнул. — А какие они, заложные эти?

— Разные. Люди они и живые разные, и мертвые разные. Не все злые и до крови жадные. Некоторые могут остатки ума сохранить. Речь человечью помнят, мозгой, червем изъеденной, шевелят. Такие самые опасные.

— И чего, любой мертвяк подняться могёт?

— Неа, — мотнул головой Рух. — Только смерть безвременную принявший и посмертного упокоения не получивший. Не отпетые, не похороненные, тихушкой зарезанные, самоубивцы, утопленники, да не крещеные. Думаешь зря раньше трупье сжигали, или насыпали курган, да каменюку сверху поболе наваливали? Чтобы не выкопался, подлец. Такие дела. А бывает…

— Заступа, — оборвал Федор. — Глянь-ка чего.

На обочине лесной дороги, стояли два человека. Один низенький, второй верста коломенская, здоровенный бугай. Оба в черных рясах до пят. Неужто монахи?

Телега, скрипя и вихляясь по колее, подкатила к прохожим. Ну точно, монахи, в душу ети. Скоро в нужник нельзя сходить будет, чтоб со святошей не встретиться. Всюду лезут, как вши. Который пониже оказался горбатеньким, щупленьким стариком. Под капюшоном, скрывавшим глаза, проглядывалось сухое, морщинистое, похожее на кору дуба лицо, с длинной, окладистой седой бородой. Монах покачивался на нетвердых ногах, опираясь на кривой, сучковатый посох.

Высокий произвел впечатление. Здоровенный парень, косая сажень в плечах, высоченный, живого весу пудиков семь. Ряса измызгана свежей синей глиной. Неряха какой.

От обоих едва уловимо тянуло колдовством. Ничего удивительного, вера и магия одного поля ягоды, чудеса одинаково могут творить. У тех монахов, кто аскетой и постом себя иссушают, силы бывает не меньше чем у потомственных колдунов. Бесов гонят, пророчествуют, лечат наложением рук. Чего, интересно, забыли в этой глуши?

— Здорово, святые отцы! — дурашливо поприветствовал Рух.

— Здравы будьте, люди добрые, — скрипуче отозвался старик. Верзила издал похожий на бульканье звук.

— Куда путь держите, ежели не секрет?

— От Софии Новгородской в Николаевский монастырь, к мощам старца Антония, исцеленья просить.

— Этому надо сильно, видать, — Рух кивнул на великана, обильно пустившего слюни.

— Послушника Петра Господь умом обделил, — виновато улыбнулся монах. — Работящий, сильный и добрый, а разум годовалого отрока.

— У-а, — подтвердил Петя, принялся гунькать и затряс башкой так, что та едва не оторвалась. — У-у-р.

Ощущение близкого источника колдовства усилилось. Причем от молодого тянуло явно сильней. Оно и понятно — юродивый. А юродивых на Руси принято чтить. Ближе они к Богу многих других.