Затишье перед бурей
Шрифт:
Чтобы хоть как-нибудь испортить сегодняшнее впечатление, я заказал турецкий кофе, об ужасах которого я написал в своем репортаже во время моего первого посещения этого удивительного города. Но он, хоть и густой, здесь был весьма неплох.
И тогда я решился и пошел в баню тут же, при гостинице. После своего предыдущего визита в Константинополь я написал, что тот, кто окружает турецкую баню ореолом очарования и поэзии, не постесняется воспеть все, что есть в мире скучного, дрянного, унылого и тошнотворного. Действительно, то посещение хамама было одним из самых ужасных впечатлений за всю мою не столь уж и короткую жизнь.
Но здесь все было чисто, роскошно и весьма мило. И массаж был бесконечно приятнее, чем тот, которому меня подвергли девять лет назад. Из бани я вышел помолодевшим и решил, что, может, не так уж и плохо, что город так сильно изменился под властью его новых хозяев.
Так сказочно началось мое пребывание в Югороссии. Посмотрим, что будет завтра.
23 (11) ноября 1877 года. Константинополь
Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс, более известный как Марк Твен, корреспондент газеты «Нью-Йорк Геральд»
После обильного завтрака я вышел в лобби отеля и закурил великолепную кубинскую сигару. Таких хороших сигар нет даже в Америке – а здесь, на другом конце земного шара от Кубы, есть, причем обошлась она мне в смешные по американским меркам деньги.
«Что-то мы делаем не так», – подумал я, настроившись на философский лад.
Не успел я покончить с сигарой, как ко мне подошел молодой человек, одетый в хороший цивильный костюм, который, впрочем, никак не мог скрыть его несомненную военную выправку.
– Здравствуйте, мистер Клеменс! – сказал он на неплохом английском. – Меня зовут Андрей Ленцов.
– Вы приехали, чтобы отвезти меня к вашему канцлеру Тамбовцеву? – проворчал я. – Но как вы узнали, что я именно Клеменс?
– Ну, во-первых, вы единственный американец в этом отеле, – ответил мне посланец югоросского канцлера, – а, во-вторых, я уже раньше видел ваш портрет.
– И вы тоже являетесь поклонником «Приключений Тома Сойера»? – с иронией спросил я.
– Мне больше нравятся «Приключения Гекльберри Финна», – скромно ответил он, чуть не убив меня своими словами наповал.
– Интересно, – я не мог скрыть своего удивления, – я эту книгу еще только пишу. Откуда вы можете ее знать?
Посланец канцлера Тамбовцева вдруг покраснел.
– Да нет, – сказал он смущенно, – я имел в виду Гекльберри Финна как героя «Приключений Тома Сойера».
Было ясно как солнечный день, что молодой человек что-то недоговаривает. Но где и как он мог ознакомиться с моей рукописью, которая ни на день не покидала моего дома в Коннектикуте? Еще одна загадка…
Я тяжко вздохнул и сказал:
– Ну что ж, мистер Лен…
– Ленцов, – поправил он меня.
– Сложное слово, – проворчал я, – не знаю, как вы, русские, выговариваете подобные фамилии. Лен-тс-ов… Язык можно сломать.
– Называйте меня просто Эндрю, – сказал мой собеседник, – так вам будет намного проще.
– Ну, тогда, Эндрю, поехали, – сказал я.
Когда-то давно я написал, что человек нормального ума может выучить английский за тридцать часов, французский за тридцать дней и немецкий за тридцать лет. Когда я ехал сюда, в Югороссию, я попытался снова разучить те фразы, которые я когда-то зубрил перед посещением Крыма – лет десять назад. Увы, я пришел к выводу, что для русского языка и трехсот лет не хватит. Хотя русские дети довольно бойко лопочут на нем лет с пяти. Не означает ли это нашей англосаксонской умственной ограниченности?
Когда мы вышли из отеля, там нас уже ждал экипаж – странная угловатая закрытая со всех сторон железная повозка на четырех толстых черных колесах, без всякой видимости запряженных в нее лошадей. Эндрю небрежно открыл передо мной дверцу с правой стороны и пригласил садиться. Сиденье на удивление оказалось мягким и удобным. Тем временем посланец мистера Тамбовцева закрыл за мной дверь, обошел этот агрегат и устроился на соседнем сиденье перед круглым колесом непонятного мне назначения.
– Поехали, – сказал он, взявшись левой рукой за колесо, а правой поворачивая что-то перед собой.
Повозка заурчала, будто неизвестный науке зверь, и мы тронулись с места, быстро набирая ход на узеньких улочках Константинополя. Неведомая сила вжала меня в сиденье, заставляя задержать дыхание.
Вот, еще одно чудо, которое для моего визави абсолютно нормально, я же чувствую себя в нем как африканский дикарь, впервые севший в поезд. А Эндрю как ни в чем не бывало откинулся на своем сиденье, лишь изредка с независимым видом пошевеливая то самое колесо, отчего агрегат поворачивал направо или налево. Ход был удивительно мягкий, никакой зубодробительной тряски по булыжной мостовой, которую я испытывал, добираясь к отелю на извозчике.
Вскоре мы уже подъехали к большим воротам какого-то парка, которые распахнулись перед нами, едва только охранявшие их люди в странных пятнистых мундирах увидели наш самоходный агрегат. Еще минута езды по чисто выметенным узким парковым дорожкам, и мы остановились у парадного входа во дворец Долмабахче. Того самого султанского дворца, который в прошлый раз я лишь мог наблюдать с другой стороны пролива Босфор.
На ступенях парадного входа меня встретил улыбающийся седобородый человек.
– Мистер Клеменс, я очень рад вас видеть, – сказал он. – Разрешите представиться – меня зовут Александр Тамбовцев. Добро пожаловать во дворец Долмабахче. Прошу вас следовать за мной.
И мы пошли по длинному коридору, который, казалось бы, был похож на коридор в любом европейском дворце. Но что-то там было не так. И вдруг меня как осенило – точно так же, как и в гостинице, светильники давали ровный яркий свет, совсем не такой, как от газовых рожков, и лампы не гудели. Так что же это такое?