Чтение онлайн

В результате ежедневно после работы она, поддерживая блеск полировки и получая очередные сверкающие удары по глазам от стекол с полок, добавляла горючее своему раздражению, направленному пока лишь внутрь, поскольку не осознавала никакой прямой причины, которую хотелось бы сокрушить энергией, рождающейся от этого постоянного взаимодействия благополучия и недовольства.

Сегодня раздражения было больше, чем всегда. Если обычно она лишь мимоходом и внутренне иронизируя над своими мужчинами думала об этом, то сегодня каждая протираемая поверхность, каждый зайчик от стекла, попадающий в глаза, вызывал новую яростную волну.

Эх, мой дом — моя крепость; можно спрятаться, а можно и спрятать. Можно скрыться, скрывать, скрываться… Можно себя, тебя, от них, их не видеть, тебя чтоб не видели… А от себя? Себя от себя не спрячешь.

Галина Васильевна прибегла к обычному лечению — мелкой ручной работой она попыталась снизить гулявшие в ней волны, перевести их в обычную повседневную зыбь. Как странно, ее, хирурга, представителя мелкой ручной работы, успокаивала та же мелкая, но уже домашняя работа. Неисповедимы пути нервных утомлений, раздражений и успокоений. Да, ручная, мелкая, но не хирургическая работа, по-видимому, несмотря на некое внешнее подобие движений пальцев там, в операционной, тем не менее отдаляла ее от профессионального, надоевшего, обязательного и утомительного суперменства, уводила в мирскую суету, где можно позволить наконец почувствовать себя слабой, осознать себя ничтожным человеком, зависящим и подчиняющимся другим, когда за тебя решают, когда тебя ограничивают естественными рамками и ставят на положенное и приятное место, — наверное, эту женщину это делало человеком, женщиной, наверное, именно это и успокаивало.

Галина Васильевна включила телевизор, села в кресло, сложила на коленях ворох сыновних одежд, чтобы где-то пришить пуговицы, что-то зашить, к чему-то подшить, чего-то подштопать. С первых дней жизни Андрея она при всяких неожиданных, раздражающих обстоятельствах, неуместных каких-либо посещений или просто от пустой душевной сумятицы принималась за что-нибудь подобное и чаще всего это приводило ее мало-мальски к норме.

И сейчас, лишь только она положила на колени куртки да штаны своего сына и стала вдевать нитку в иголку, как вновь, по старому проложенному в мыслях пути вспыхнуло сравнение с подобной же процедурой во время операции. Естественно, сравнение было в пользу кривых хирургических иголок с замком для нитки, а не домашних с ушком-отверстием. Там все было легче: вдевала нитку сестра и сама вкладывала уже готовую для шитья нить с иглой в ее работающую руку. А то и еще проще — одноразовые иголки с впаянной нитью и не требующие мучительных поисков дырочки ниточкой. Там — ее приказ, и все дают. И тем не менее лишь только это сравнение с утренней работой всплыло в мозгу, как, обычно и стандартно стало легче, появились признаки надвигающегося умиротворенна, примирения с неизбежными жизненными недовольствами и неурядицами.

Так взаимодействие хирургического суперменства и домашней подчиненности способствовало тому душевному комфорту, той гармонии, которая пока легко восстанавливалась в Галине Васильевне при каких-то, якобы необъяснимых нарушениях ее внутреннего покоя. И сегодня, как всегда, эта встреча в ее душе, казалось бы, несоразмерного и несовместимого вновь умеряло вроде бы беспричинное раздражение и недовольство.

Она постепенно возвращалась к своему обычному состоянию, может быть, норме. Она стала видеть не только реставрируемые тряпки, но и мир вокруг. А вскоре в поле ее расширяющегося внимания попали и мелькающие в телевизоре картины. Галина Васильевна любила включить изображение, а звук почти или полностью убрать. Ей нравилось: они живут, но их не слышно.

Шел какой-то фильм. Юноша о чем-то умолял девушку, а она смотрела на него с любовью, отрицательно покачивая головой. Юноша ее обнимал, целовал, она этому не сопротивлялась, но все равно отрицательно покачивала головой. Дело происходило в каком-то саду. Вокруг были цветы, кусты, деревья. «Великий немой», — сначала усмехнулась про себя Галина Васильевна, а потом стала придумывать, о чем мог идти спор у этой пары, что он у нее просит. Ясно — не о любви дискуссия, но любовь присутствует, и не только в их движениях, действиях, любовь была в воздухе, в деревьях, — во всяком случае, Галина Васильевна ее увидала, почувствовала, откликнулась ее душа, а потому и утвердила в конце концов: «Хороший фильм, наверное, и играют хорошо…»

Она прекратила шитье и стала следить за этой пантомимой. Дети были прелестны, сказочны, счастливы. Сердце ее болезненно сжалось: вот уже четыре десятка лет у нее позади, все лучшее у нее уже было; впрочем, было ли лучшее — неизвестно, но любовь уже никогда не свалится на нее. Эти сладостные переживания и мучения, которые она так часто видит на экранах, постоянно в том или ином виде встречает в книгах, хорошо помнит из своего прошлого, — это ей уже не дано, это уже умерло.

Галина Васильевна с остервенением выключила телевизор и, как сова на мышь, кинулась и впилась иглой в сыновнии одежды. Она работала резкими, нервными движениями пальцев, вовсе несхожими со спокойной и твердой хваткой рук на иглодержателе в операционном деле.

Галина Васильевна огляделась вокруг и, как бы, пожалуй, удивившись и обрадовавшись, что дома никого нет, отбросила свою умиротворяющую работу, вытащила из ящика стола папку и стала рассматривать фотографии. Но это оказалось не тем, что могло бы уменьшить ее ностальгию по прошлому, по прошлой жизни, вернее по прошлым возможностям. Она отбросила фотографии и вновь ушла ка кухню.

Да и действительно, времени уже много, а еда еще не готова. Вернее, не готова еще хозяйка дома достойно встретить своих мужчин. Активная, торопливая кухонная деятельность ввела, наконец, в берега ее разбушевавшиеся нервы и сердце.

Окончательно ли?

Слетели с лица следы раздражительности, выражение его снова стало твердым, ясным.

Все вроде опять понятно и незамутненно.

Дорогая Танюшка!

Жизнь моя тянется, как и всегда. Утро, еда для семьи, больница, больные, операции. Стараюсь к трем часам закруглиться, чтобы успеть в магазины до четырех — после уже много народу. И все равно во всех магазинах полно народу, если что-нибудь есть; а когда на прилавках пусто, то свободные магазинные залы отнюдь не радуют. И все-таки это время, от трех до четырех, самое удобное и спокойное. По крайней мере, не портишь себе нервы толкотней и сутолокой вокруг. Если даже какая необходимость и задержит меня в больнице, я норовлю в это время выскочить в магазин, а потам все ж вернуться в отделение. Слава богу, — и Андрюша и Володя непритязательны и, что б я им ни наготовила, что бы ни купила, все съедают без упреков и брюзжанья. Около пяти-шести я всегда стараюсь быть дома, а мужички приходят и того позже.

Андрюшенька стал совсем большой и проводит дни после школы, а то и вечера, в Доме пионеров, играя в шахматы, или где-то у приятелей, или просто гуляет. Меня это пока не очень беспокоит: когда бы я не проверила его домашние задания — все сделано хорошо. Читает он также, по-моему, достаточно, и выбор книг мне тоже нравится. Единственно не могу я понять это их увлечение детективами. Пусть себе, конечно. Увлечение повальное, даже среди взрослых интеллигентных людей. Но мне кажутся эти книги такими скучными, настолько без игры ума, а хитросплетения интриги вокруг всяких там Мегрэ, патеров Браунов, майоров Прониных или, забыла как зовут, тщедушного героя Агаты Кристи сильно уступают классическим интригам Д’Артаньяна и Эдмона Дантеса. Может, и не права, но мой женский характер, точнее — голова, — или это одно и то же, — устает, пытаясь уловить нить событий и особенно от желания предугадать. Устаешь от потуг оказаться угадывателем, ясновидящей.

Все это труха. Жизнь — это кормить сына и мужа, готовить обед на завтра, зашивать, штопать, стирать, убирать… Да еще проглядеть надо принесенный Андрюшкой очередной детектив, чтобы в курсе быть… И так далее…

На днях я попала к одному своему больному в дом. Одинокий мужчина, приблизительно на пару-тройку лет постарше нас. Что тебе сказать, Танюшка?! Хорошо жить на свете одиноким мужчинам. Ответ на вопросительную некрасовскую поэму «Кому…» и так далее. На кухне порядок, красиво — все для кофе и выпивки, а обедать приглашает в ресторан. Сам-то, наверное, тоже редко ходит в ресторан, — мне так кажется, — впрочем, бог его знает, какие у него доходы.