Здесь русский дух...
Шрифт:
— Как ты, казак?.. — спросила она его.
Когда Петр увидел девушку, бледное лицо вдруг зарделось румянцем.
— Как видишь, живой, — намеренно произнес он. — Спасибо. Если б не ты, я мог давно умереть.
— Маму свою поблагодари, — сказала девушка. — Это она возле тебя хлопотала. Я-то чего…
Наталья по-матерински нежно взяла Дашкину руку.
— Нет, милая, в том больше твоя заслуга, — сказала она. — Не ты ли пришла в первую минуту к моему сыну на помощь? Ты его и выхаживала потом. Я что? Воды принесу, травки свежей для повязок нарву…
Девушка дружелюбно улыбнулась:
— Вот, а я что говорила?
В эту минуту впереди раздался чей-то громкий голос:
— Привал!
— Наконец-то, — облегченно вздохнула Наталья. — Всё, идем, идем…
Место для привала выбрали удобное. Рядом лес, где можно укрыться от жары, здесь же, с шумом ударяясь о высокий каменный утес, упрямо нес свои желтые воды Амур. Завидев реку, детвора бросилась к воде. В эту минуту кто-то из албазинцев заметил вдали большой караван из долбленых суденышек, двигавшийся вниз по реке.
— Лодки! Лодки плывут!
— Никак наши, — встрепенулся Черниговский, глядя на реку. — Ляксей Ларионыч, погляди сам, — обратился он к присевшему отдохнуть в тени разлапистого дерева воеводе.
— Не к нам ли на подмогу плывут? — тяжело поднимаясь с земли, произнес Толбузин.
Завидев машущих руками людей, лодки повернули к берегу.
— Кто такие? — встав в полный рост, сурово спросил воевода.
— Ты сам кто таков? — послышалось в ответ.
— Воевода я албазинский, Ляксей Толбузин! — крикнул Алексей Ларионович.
— Вон оно как! — ступив на усыпанный галечником берег, радостно воскликнул высокий человек в железном шлеме. — Меня зовут Анцифером Кондратьевым, пятидесятник нерчинского войска. К тебе на помощь иду.
— Не поздно? — с горькою усмешкою произнес воевода. — Мыто вас раньше ждали. Чего ж вы так?
— Так не наша вина, — сказал казак. — Пока людей собрали…
«Вечно у нас так, — с грустью подумал Алексей Ларионович. — Пока расшевелимся, столько времени уйдет. Потом сидим, плачемся. Просто дураков у нас много! Иным вообще нет дела не до чего, а люди ждут, люди надеются»…
Выяснилось, что под началом Кондратьева было сто казаков, которые третьего дня на одиннадцати лодках вышли из Нерчинска. При них имелись пять пушек, триста мушкетов, восемь пудов пороха, почти столько же свинца, больше двухсот ядер и сорок три бердыша.
Воеводе хотелось сначала вернуться с хорошо вооруженной подмогой назад, но он понимал, что этих сил не хватит. Так и сказал рвущемуся в бой Анциферу Кондратьеву: не осилим! Мол, нужно хорошее войско собрать, одеть его, вооружить и жалованье людям выплатить. Иначе, мол, и соваться не стоит. Голодный воин — плохой воин.
Кондратьеву ничего не оставалось, как усадить всех смертельно уставших людей на струги и вернуться с ними на Шилку.
Глава одиннадцатая
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Напрасно так тревожился Толбузин, отправляясь с остатками своих людей в Нерчинск. К его удивлению, там их встретили тепло, тут же разобрав прибывших по домам.
— Что, Ляксей Ларионыч, тяжко пришлось? — приглашая Толбузина в свои пятистенные хоромы, по-доброму спросил его нерчинский воевода Иван Власов, седовласый, коренастый человек с мохнатыми бровями, заросшей пегой бородой, подвижным лицом.
— Тяжко, Иван Егорыч… — садясь за накрытый стол, скупо ответил Толбузин.
— Почему, Марья Даниловна, не садитесь? — обратился Власов к его жене. — Аннушка, похлопочи-ка, — попросил он свою супругу.
Анна Тихоновна, дородная стареющая женщина с пышной высокой грудью, туго обтянутой цветастой ситцевой кофтой, тут же стала проявлять гостеприимство:
— Прошу, гости дорогие, отведать моих щей. Сегодня их варила. Вот сальце, вот солонинка, а тута утка запеченная. Ешьте, а то наверняка голодные с дороги.
«Эх, знала б ты, дорогая, чего нам пришлось испытать, не говорила б так», — подумал Толбузин, а вслух сказал:
— Мне надо людей своих накормить…
— Ты не беспокойся, Ляксей Ларионыч, — сказал ему Власов. — Я уже дал распоряжение.
Услышав это, у Толбузина отлегло от сердца.
— Спасибо тебе, Иван Егорыч. Теперь хоть кусок в горло пойдет.
Теперь можно было и о себе подумать.
— Давайте, кушайте, а мы вам не станем мешать, — глядя на то, с какими жадными глазами Алексей Ларионович смотрит на ломившийся от снеди стол, сказал Власов. — Пойдем, Аннушка, пусть гости поедят. Говорить с ними будем позже.
Пока Толбузины ели, Власов с женой о чем-то переговаривались за стеной. Видно, решали, как быть с гостями. То ль их к себе на постой принять, то ли указать им место в казенной избе.
Вот, запив еду молоком, Толбузины отвалились от стола.
— Теперь докладывай, Ляксей Ларионыч, что да как… — попросил Толбузина Власов.
— То есть? — пожал плечами Толбузин. — Ты лучше вот что мне скажи, Иван Егорыч… Отчего ты так долго помощь нам не слал? Не получал моей весточки? Почему молчишь?
Власов нахмурился.
— Не знаешь, как мы живем? — спросил он.
— Как же? — вопросом на вопрос ответил Толбузин.
— Часом с квасом, а порой вообще с водой. Ни людей, ни оружия. Кого я тебе пошлю?
— Взял бы всех до последнего служивого и сам пришел! — с вызовом промолвил гость.
— Сам! Ишь чего захотел! — зло огрызнулся Власов, имевший твердый и несговорчивый характер. — Ты решил всех собак мне на шею повесить? Не выйдет! — вскричал он.
— Чего они там лаются? — удивилась Анна Тихоновна, мирно разговаривавшая с гостьей в женском уголке.